Между тобой и фиолетовым туманом

Называть Бокуто третьегодкой уже не стоит. Последний в его жизни матч закончился весьма положительно, команда наработала авторитет среди других поступающих, а некоторые всё ещё не забыли о нём. Весёлый, жизнерадостный тогда человек внутри Котаро неизвестно как потух, оставляя одни неровные отпечатки исчезающих следов. Ямато, несмотря на то, что они не очень-то и ладили, оставался на связи, когда это было необходимо, что происходило довольно нечасто. Почему-то связующий из другой команды, Ойкава, успел тоже завязать с ним однажды разговор на тренировочном матче, а в конце и дружбу. Дружбой-то это не назовёшь, просто прогулки, один разговор в неделю по телефону, вечные вопросы что-то по типу: «Почему ты такой хмурый?». Весьма многообещающе, не так ли? Парень в конце последнего года обучения, как теперь его называть? Студент? Не важно. Так или иначе, потом он сам будет когда-нибудь называть себя студентом. Когда-нибудь. А сейчас лето, некогда о таком задумываться, хотя остальные с охотой примут его за сумасшедшего, раз он принял такое решение. На самом деле глупое решение, он это понимал и уж тем более не отрицал подобного. Бокуто не мог ничего делать и не знал, что ему делать и как. Руки отнимались, а сознание пропадало куда-то в сторону, лишь подальше от него. Всё происходящее вылилось в уверенном решении отдохнуть годик от рутинной работы и звания студента. Может быть, так делали многие, но уверенность это вовсе не добавляло. Прозябать никому не нужным на протяжении триста шестидесяти пяти дней, а потом заявиться в ВУЗ, в котором тебя уж точно никто ждать не будет, не улыбалось. Но что делать, когда усталость от мира беспощадно захватило душу и тело, а ты только и можешь, что поддаваться ей, отдавать сознание до потери пульса? Он не принимал своё самочувствие как за что-то сверхъестественное, всего-навсего за подавленное, ни больше и ни меньше. Как и у всех людей, живущих на земном шаре, парень вполне мог ощущать себя ошибкой, багом в системе, недоделанной игрушкой, кукловод которой ленится тянуть за тонкие ниточки. Его принимают за паршивую овцу в обществе, в мире под названием жизнь. Жизнь… Понимание этого слова выбивало его всякий раз, когда он безуспешно желал найти его формулировку. Парень однажды опустил руки и забил слово в поисковик. Вот что вышло: «физиологическое существование человека, животного». Конечно, там было много пунктов, но глаза остановились именно на данном предложении. Охарактеризовать в собственном понимании оказалось не так просто. Смотреть в окно и видеть серые тучи, нещадно заполняющие голубую материю, глядеть вдаль, ничего больше не дожидаясь, проще. Проще верить ни во что и смотреть в никуда, чем волноваться о чьих-то ненужных жизнях, тем более, что в список этих жизней входит Котаро. Он всегда невольно поднимал уголок губ, горько усмехаясь самому себе в прошлой наивности. Простодушность жила в нём ровно до того момента, когда старшая школа закрыла перед ним массивные двери, они удерживали парня долгое время, оно тянулось, казалось, бесконечно. Оно делало жизнь продолжительной. Парень представлял, что на старшей школе всё и закончиться. Но на самом деле ребячество укрывало от колкости и злорадного взгляда будущего. Тогда он не был таким… таким серым. Тогда друзья, волейбол, прогулки по городу не позволяли вникнуть во всю суть. Они занимали абсолютно всё время юноши, не считая, конечно, сна, и даже не было свободного часика на иные дела. Потихоньку всё, что находилось в доме, давало сходить с ума. Лихорадочно сложенная одежда в шкафу, пыль, витающая в воздухе, толстым слоем покрывала горизонтальные поверхности мебели. Опущенные ресницы, которые окрашивали помещение в оттенок, чуть темнее предыдущего, и так до потери цвета. Пульс стал медленней, шаги короче, походка каторжника. Лицо осунулось от недоедания, ведь он пил лишь воду, что поддерживала в высохшем организме способность дышать и остальные ненужные функции человеческого тела. Дышать — самая нужная задача живого, и является почти единственной способностью для него. Когда он смотрел в телефон, уведомления целиком покрывали экран блокировки — друзья волнуются. День за днём их количество увеличивалось вдвое, если не втрое, они показывали сообщения друзей, последних людей, которые помнят о нём. Там написано: «Куда ты пропал?», «Сходим завтра в парк?», «Ладно, тогда на площадку?», «Алё, ответь хоть один раз, всё равно с тобой ничего не случиться», «Ты офигел?», «Если думаешь, что после выпуска мы забыли о тебе, то ошибаешься». Бокуто и вправду так думал. Такой хреновый друг не нужен им, как они не поймут? Заслуживать — это вроде ровняться. Он и близко не стоит с ними, может, в игре нет, но в жизни определённо да. И то, писать крошечный сдавленный ответ: «Отстаньте», на огромное количество сообщений не хотелось. Это несправедливо по отношению к ним и их чувствам. Таким образом забыться, представлялось, для начала, грубо. Когда-то парень настолько разозлился, что чуть не выбросил телефон в окно. Он резко встал с кровати и замахнулся, остановился, предмет упал снова на кровать. Он взялся ладонями за лицо, не веря, что почти не выбросил последнее средство, соединяющее его с внешним миром, хоть и не открывал его. Ни это ли одиночество? Первый месяц, тридцать первый день выживания в мире, он видит монстров. Галлюцинации проникли в квартиру и окутывали всё на своём пути. Котаро сначала думал, что обознался, и ему это ненароком приснится, но во второй день видеть одно и то же, как оказалось, жутко. Жутко от мысли, что прямо к нему являются жители преисподней, а не к кому-то другому. Он это заслужил? Но чем? Приход начинался как по сценарию, отработанный и отточенный до мелочей, чтобы захватить оставшиеся крохи сознания. А начинались первые строчки сцены с тёмно-фиолетового тумана, клубившегося всего в сороках сантиметров на полу. Когда он впервые увидел тёмный туман, то сердце сжалось до размера виноградинки, а глаза непроизвольно задёргались. Он стоял столбом до того момента, пока он не рассеялся, медленно и нетерпимо плавно. Галлюцинация продолжалась не более минуты. Вроде бы недолго, а сердце стучало как бешеное, в ушах оно раздавалось с силой грома. После этого парень по чуть-чуть начинал серьёзно думать о своём самочувствии, но не так, как остальные люди. Он копался внутри себя только тщательнее, выводя мозг из строя. Интересно, можно ли свихнуться из-за одиночества. А разве остальные не так кончают с существованием? В смысле, здравом уме, а не физических чувств. Находиться в помещении, отрешённом от мира, и терпеливо ждать момента, что по щелчку пальцев Сатаны всё, казалось бы, лишнее испарится перед глазами. Прошло сорок восемь часов в сопровождении гробового молчания и звонких капель на кухне. Непонятно, кран ли потёк, или ждать продолжения первого акта. Продолжение должно быть, определённо. Эти сорок восемь часов представлялись как нечто бесконечное, но не тут-то было. Во второй раз фиолетовый туман увеличился в объёме. Тёмные клубы, развивались быстрее, чем предыдущие, лишь охватывая сознание сильнее и сжимая его упорнее. Он сидел на постели, боясь открыть глаза или ступить на пол босыми ногами. Делал всё, чтобы не попадать под прицел галлюцинациям, они вили из него нити, которые в конце больше будут напоминать прах. Собрав в себе все силы, он распахнул глаза. Пустота. Теперь пустота. Белое бесконечное пространство проглотило каждый сантиметр, уголки комнаты. Внутри была паника, убийственная парника заняла свободные места в мозге. Он не знал, что делать. Растерянно оглядывался по сторонам, отчаянно обыскивая путь к отступлению. Размахивал головой, надеясь на рассеивание пустоты. Сильно тёр глаза до покраснения белка и до припухших век, лишь бы тот, кто решил подшутить над ним, исчез. Не выдержав, заглушил истерический крик выставленной рукой. Предплечье разрывало от нестерпимой боли, зубы впились в мышцу. Крик утих, мир вокруг вернулся на круги своя. Он не оттаскивал челюсть от руки, пока зажмурившиеся глаза снова не открылись. Стол стоял в левом углу, шкаф находился по правую руку, стул возле стола, лампочка тихонько наклонялась то вперёд, то назад, широкое окно сверлило светом спину, прикованное к стене, как и одноместное ложе. Стол стоял в левом углу, шкаф находился по правую руку, стул возле стола, лампочка тихонько наклонялась то вперёд, то назад, широкое окно сверлило светом спину, прикованное к стене, как и одноместное ложе… И так до бесконечности. Он дотошно проверял объекты, что окружали его почти всю жизнь. И только этого бы хватило, чтобы свихнуться окончательно. Котаро не сомневался в возможности не увидеть ничего, кроме дома. Хотя, какой это дом, если ты боишься находиться в его пределах? Четыре стены стали тюрьмой с окном и дверью. Хочешь — выходи. Полная свобода действий, которыми он не пользовался по назначению. Спёртый воздух бесил ноздри. Окно, служащее только для дневного освещения, последний раз открывали неделю назад. Третий раз произошёл через шесть часов после предыдущего, ночью, тогда полумесяц взял на себя бразды правления. Он сокрушал глубокую пучину мрака и освещал комнату, где целыми сутками находился парень. Туман вернулся, его размеры нельзя было определить точно или приблизительно. Полумесяц отражал колыхающиеся клубы, но призрачная вуаль запрещала сделать расчёты. Третий раз, третий раз, третий раз… Три сокрушения на одну и ту же квартиру, на одну и ту же голову, на одну и ту же комнату. Совпадений быть не должно. Надо найти последнюю часть головоломки. Так просто до причины нельзя докопаться, но в ней он не сомневался. Во всём виноват он, ему и расплачиваться. Бокуто по сигналам подсознания опустил веки, невольно напряг мышцы, почувствовал, как плотный туман охватывает его полностью, не оставляя пути к отступлению. Он был, как и все люди на Земле, беззащитен. Сложенных лотосом ног касались чьи-то руки. Пальцы мучительно проходились от пят до голеней, напряглись. Одна рука пробралась за изголовье кровати и дотронулась до ключицы. Парень молчал, терпеливо молчал, не догадываясь, что всё-таки нужно что-то делать. Сейчас его невидимо уносили, хотя он оставался на месте от начала и до конца. Дыхание готово остановиться при любом передвижении холодных как лёд пальцев, их мертвенное сжатие волновало мурашки всё чаще. Размеренно дышать не удавалось в клубах собственных галлюцинаций. Видимо, ещё чуть-чуть похожих неизгладимых приключений, и его захватят навсегда в пустошь и тьму. А какая между ними разница, не интересует, особенно сейчас, когда он, привыкши, решился открыть глаза. Он это сделал и досконально пожалел об этом. Пустота. Долбанная пустота. Разрывной крик слишком быстро развеял виденье. Вдох-выдох, вдох-выдох, только бы остановить испытания, свалившиеся на голову. Тело заполняла дрожь, колкие мурашки щекотали поверхность Котаро, он истерично взялся за голову и вырывал торчащие клочки волос. Они ломкими клоками падали на пол и превращались в новую порцию пыли, которые в следующий момент покрывали мебель, лишая и без того возможность дышать свежим воздухом. Крик сумасшедшего слышен на лестничной площадке, но соседи не пытались хоть как-то исправить ситуацию — предосторожность брала вверх. День за днём виденья появлялись пред ликом Бокуто, иногда усиливались, иногда проявляли безобидность, ибо будто хотели, чтобы парень доверился и вошёл в тёмную пучину. Они сговорились между собой или и с самого начала решили свести его с ума. Подобные появления обезоруживали парня и успели заработать статус домовых. Они оставались в этом доме всё дольше и заняли большую часть жилплощади. И в своём доме тебе тоже не рады, так куда пойти за помощью? Бокуто понял, что они приходят чаще, начиная разницей в две недели, заканчивая двумя часами. А значит, что это снова произойдёт через час. Он готов. Готов последний в жизни раз сойти с катушек, чтобы не видеть пыльного мира и отталкивающей несправедливости. Он ждал их недолго, всего двадцать минут прокатились в ожидании окончательного приговора его же разума. Умирать больно? Да какая разница, если живой готов это сделать, особенно не из-за других подавляющих живых существ, а самого себя, ведь куда деваться от будущего? Он сел лотосом на матрас, в умиротворённой позе готовый уйти в иной мир грёз. Туман быстро развеялся по квартире, шуршание рук по кровати, которые пробираются до частей тела парня. Как по сценарию. Он расслабился до подавляющей усталости. Глаза не закрывал, желая узнать, как нападение будет выглядеть со стороны, и на деле это оказалось жутко. Дрожь по телу отбивалась несильными обрывками, дыхание не менялось, а сердцебиение играло совсем по-иному. Холодные пальцы обхватили его за торс и крепко сжали, трансформируюсь, в своём роде, в путы. Бокуто потихоньку замечал, как воздух в лёгких источает свой запас и не собирается возвращаться обратно. Он изо всех сил пытался расслабиться, и это у него хорошо получалось, даже улыбнуться напоследок успел. Надо осуществить попытку остановить всё. Парень, преисполненный чувством всепоглощающей свободы, покрылся крепкими путами. Невозможно уйти. Представить сложно, что на этом и закончится способность дышать, ну да ладно. Только он приготовился упасть в пучину, как впереди заколыхали мелкие искорки света. Там привиделся оно — существо с обсидиановыми перьевидными крыльями.

***

Белые искорки исходили где-то в портале открытой двери, они потихоньку собирались в непонятную форму колыхания света. Оно двигалось, превращалось в нечто похожее на человеческую силуэт. Преобразование происходило с особой ювелирностью, вставляя искры, как бриллианты в оправу кольца. Все собравшиеся непонятно откуда, они сплелись воедино, полностью собирая оставшиеся вокруг белые точки, он забрал их. Он, как это ни странно не звучало, походил на ангела. Бокуто не заметил, как давно забытые им путы обвили лицо. Глаза закрылись, и это ещё не говорить о носе. Парень не мог дышать, он жадно глотал воздух ртом в надежде снова обрести способность дышать. Не получалось, как бы не старался. Путы больно накрыли губы, они стирали мягкую кожу до мяса. Больно. Слишком больно. Парень выстроил физиономию ужаса, что сейчас даже не разглядишь из-за появившихся наяву галлюцинаций. На секунду он подумал, что сам виноват в своей боли. Когда он уже опустил руки и не реагировал ни на что больше, то пришедший решил всё-таки вмешаться в ужасающую сцену пред собой. Он одним касанием к парню, а точнее, к замурованной мумии, с треском надломил твёрдую оболочку, делая трещины Фиолетовый туман и временное покрывало сидящего рядом с ним парня рассеялся, будто и не приходил. Нависшие тёмные клубы исчезали под влиянием вечернего солнца, а путы рассыпались в прах, уходя медленно и не спеша. Комната приходила в изначальный вид, но не это в данный момент волновало Котаро. Ослеплённый белым светом, он не мог в полной мере разглядеть его, но ни на капельку не сомневался, что тот является ангелом. Глазами, привыкшими к полумраку, парень пытался узнать побольше, и уже без стеснений пялился на него. Белоснежная рубашка заправлена в такой же цвет ткани брюки, пятки, без удивления, босые. Кожа блестела мутным свечением во мраке четырёх стен. Посланник Бога выражал, казалось, невозмутимый вид и величественно стоял с прямой осанкой рядом с кроватью, примерно в двух метрах, но, даже не считая расстояние, был морально выше людей. Не все люди знают, что такое мораль, включая Бокуто, но ангел, похоже, знал, это видно по цепкому взгляду и грандиозному появлению на сцене. Может, это никак не связано, но Котаро уже успел прочувствовать всем существом его могущество. Неизгладимый приход настолько впечатался в память, что он не заметил тихих взмахов чего-то за спиной. Парень присмотрелся повнимательнее и остановил дыхание — обсидиановые перья колыхались при лёгких взмахах крыльев. Только он решил встать на ноги, как ангел, будто прочитав его мысли, поспешно скрылся за проходом в коридор, оставляя человека в обескураженным состоянии. Бокуто не мог не вспоминать о вчерашнем вечере. Просто-напросто из головы не уходил тот грациозный образ, стоящий несколько часов назад на том месте, куда сейчас уставился, словно ожидая в любую секунду встретиться с ним хоть чем-то, глазами или прикосновением. Так легко не выбросишь из сознания юношу в белом одеянии. Хоть сознание и подкашивало и не раз парня, но оставалось с ним до самого конца, или это ещё не конец? По крайней мере, конец — это путь, который заставляет открыть перед собой двери Геенны. Так бы и случилось, если бы не он. Бокуто готов был отправиться туда без сожалений и всего прилегающего, не имея более весомых причин остаться в грешном мире. Остаться ли? Вопрос сложный, но решаемый. Сердце билось чуть ускоренно, чем обычно, что говорит о внутренних переживаниях. Они несильно беспокоили парня, он и не думал волноваться, но за него всё делали его же раздумья, заставляли вести расследование и проникать в самую суть, не обращая внимания на хозяина. Как бы то ни было, он не менял желания умереть. Напротив него вчера лишь стоял барьер, запрещающий поддаваться чувствам, всячески показывая запрет на глупые действия. Без этого барьера он мог бы быть уже там, плавая в пустоши многих до него людей. Он бы потерял необходимость вдыхать кислород, слышать никому ненужные реплики, глотать прозрачную жидкость, видеть пыльную мебель и воздух, пропитанный собственной жалостью, что невозможно развеять обратно. Камень лёг на душу, своей тяжестью продавливая путь глубже, в пучину сожаления. Он не спадал, считая, с ухода ангела. Бокуто тогда, когда тот ушёл, вскочил с кровати и упал, ползком пробираясь к дверному проёму. Он ничего не увидел, кроме как коридор, что разветвляется в три противоположные стороны — справа кухня и узкий коридорчик, который ведёт к балкону, туда, куда он не смел приходить с тех пор, когда решил сам для себя сойти с ума. Вторая и третья стороны вели в давно заброшенные кухню с ванной. Нигде не ощущалось присутствие прекрасного, наоборот, веяло заброшкой. Паутины тонкой мембраной укрывали стены, а шторы и не переступали порог этого дома, так что пыль не видела границ. Не предполагалось чего-то из потустороннего мира, как какого-нибудь портала, и не близко. Парень шаг за шагом надвигался на балкон, но, не раздумывая, вернулся обратно, так как свет вонзился кинжалами в зрачки. Как вампир, выставил в ужасе перед собой руки и пошёл в комнату. Вроде ничего необычного, очередная галлюцинация, и снова угнетающая обстановка с отдельными прилегающими. Они не собираются его покидать. Опять выживать в этом мире, напичканным разочарованием и депрессивностью, как таблетки в банке. Где-то внутри кроется что-то наподобие надежды… Нет, она на может так появиться и разбить даже несуществующее. Бокуто не видел видений уже как день и вечер, то есть двенадцать часов, что несколько насторожило его. Быстрый подсчет навёл на время, когда предположительно должен произойти штурм на его жилплощадь. Они приходили минимум, чем за два часа, а максимум — сорок восемь часов, значит, что либо всё пошло по кругу, либо промежуток времени уменьшился вдвое. Это, конечно, запугало его, но, привыкший ко всему и в том числе к нападению на себя, он цокнул языком, как бы пробуя на вкус раздумья. Расчёты ведут к тому, что его захватят через двенадцать часов. Так-таки он не против снова попробовать утопиться, не отрицал исходную идею, но, может быть, это нечеловечно… Да какое нечеловечно?! В его ситуации слово «человечно» вообще стоит вычеркнуть из лексикона раз и навсегда. М-да, умора. Думать о моральных достоинствах людей — наивность. Мораль возвышается с каждым вздохом неумелого разумного существа, который умеет красиво говорить, чтобы пустить пыль в глаза и поставить себя на пьедестал, не применяя должных усилий. Несомненно, данные слова относятся не ко всем проживающем на планете Земля. Есть и исключения, они всегда будут. Мораль — духовные правила, регулирующие поведение человека, его отношение к окружающей среде и к самому себе с позиции добра и зла, справедливости и несправедливости. Так обычно пишут в учебниках по обществознанию. Но если взглянуть на великих философов и писателей, то в глазах начинает рябеть от разницы. Вот, например слова Б. Рассела: «Сознательная жестокость доставляет наслаждение моралистам. Вот почему они придумали Ад». Моралисты лишь держат простых непросвещённых людей в ежовых рукавицах, опасаясь, что они тоже окажутся на ступеньке ниже. Простые люди хотя бы не внушают свою веру и принципы такому же окружающему миру. Они надеются на собственные моральные устои, и только поэтому общество не развалилось под грузом эгоизма и алчности. Котаро и подавно не слушал самовлюблённых эгоистов и готов был отрицать жизненные устои, особенно добро и зло, его не бывает, их тоже придумали, ведь, если они на самом деле существовали, то равновесие, скорее всего рухнуло бы, а люди, как их личные проводники, разделились на два лагеря, как собаки бы лаяли друг на друга. Котаро всё равно, он хочет выбраться из мира, из вязкого подобия первого сотворения Бога. Он желает почувствовать себя свободным и плевать он хотел на других. Лишь бы самому выбраться. Он готов умереть, не жалея сил, сколько бы не отдал галлюцинациям, сколько бы не прошло времени перед последним издыханием, сколько бы не мучился, глядя на бледные, до дрожи холодные, руки, трансформирующиеся в смертельные путы, о чём бы не думал. И выходит он. Ангел. Он спасает его. Перед глазами юноша с крыльями, что стоит у порога, не размениваясь взглядами, уходит. Он жаждет увидеть его снова. Нет. Так не пойдёт. Котаро съедает мысль о том, что никогда не увидит посланника Бога снова. Ему всего лишь надо одним глазком глянуть на него, и всё. Большего он и не ждёт. Но, как и всем людям, парню будет не хватать этого, он не насытился, от слова совсем. Какой-то внутренний азарт вспыхнул и не собирается потухать. Мученику очень стал интересен его спаситель. Очень. Он не имел разницы, к чему сильнее прилегла душа, к болоту безысходности или к спасителю. С тех пор, когда он бросил волейбол, ничего больше не захватывало так крепко, как образ ангела. Парень не был уверен, ангела ли видел, но что-то подсказывало, тот точно должен быть связан с чем-то хорошим, если не окажется доктором психиатрической больницы. Доктора не внушали доверия. А может, совместить две мечты. Ангела тоже отправить в ад, и все мечты на сегодняшний день сбудутся. Глупо, и вправду, но мечтать никому не запрещалось. Сам для себя, он был удивлён грёзами о нём. Быстро же Котаро поменял флаг, точнее, взял второй. Самое главное, чтобы тот тоже принял двинутого головой в высшие ряды. Не верится, только неделю назад застрять в омуте беспросветности, а в настоящее время ждать приговора. Мир преподносит всё новые и новые возможности сдвинуть крышу под острым углом и навсегда пожалеть об этом же приговоре. Ах, детство. Кровь растекалась по жилам в полтора раза быстрее, что добавляло адреналин в завораживающую красную жидкость. Жаль, что она самая красивая составляющая человеческого тела с точки зрения эстетов. Череп тоже довольно-таки симпатичный, но не всегда подходит к интерьеру, как бы странно не звучало. Слишком много в последнее время заинтересовало его. Он отвлекается от главного смысла и начала мозгового штурма. Жажда встретиться с обладателем обсидиановых крыльев. Надо терпеливо дождаться его вновь, только бы дождаться. Так-таки снова окунуться в вечную темноту, находящуюся во множествах нервных клеток. Захотеть умереть снова? Вполне удовлетворительный вопрос, в котором и содержится ответ. Легко, непомерно легко. Вот так примерно думал парень, что сидит на матрасе со сломанными пружинами, а лучи солнца, горячо опаливая, натыкаются на спину, повернуться он не рисковал, лишь бы не потерять зрение. Бокуто выпытывающим взором посмотрел на наручные часы, а значит, через десять часов начнётся представление, в котором Бокуто в главной роли будет ходить по леске, уравновешивая шансы на смерть и любопытство. Терять нечего. Началось. Котаро самозабвенно с чуточкой потери сознания принимал руки, холодные, как сама смерть. Из тёмного тумана, теперь более тёмного и плотного, они выходили медленней и с ожиданием. Почему-то показалось, что обстановка ухудшилась, и не в хорошем смысле. Становилось страшнее, чем в былые разы, ведь он думал, что всё останется неприкосновенным при старом сценарии. Каково было его удивление, когда он разочарованно сгорбил осанку в страхе. Раньше было кое-как светлее, наверное, а остальное не уходило. Он не подозревал, как дрожь с новой силой накроет тело вуалью смирения. Смириться-то он смирился, но привыкнуть — нет. Парень свыкнулся с внутренней борьбой, но промежуток, который он провёл в полном одиночестве и со своими тараканами длился ровно сутки. Неимоверно долго, если сравнивать с тем, как трудно оставаться одному в тишине и покое, пока за окном течёт жизнь. Он вёл подсчёт по секундам вслух и дёрнулся от появления мрачной ауры. Руки подползали мучительно медленно, ничем не отличаясь от улиток, только пелена скрывала их начало и меняла законы физики, укрывая подальше от чужих глаз. Сразу десять пальцев обхватили противоположные стороны рёбер, а пять разместились на седьмом позвонке. Они то ли хаотично, то ли сложено обвивали обмякшее тело по кругу, принимая облик пут, постепенно переходящих в лозы. Из горла потекло кряхтение от настойчивого нажима, руки мертвенной хваткой присоединили к туловищу. Получалась бабочка в вечном коконе. Котаро этого не видел, но через лозы хорошо виднелось белоснежное свечение. План сработал. Ангел призрачно дотронулся до кокона и поспешно ступил шаг назад. Бокуто молниеносно взмахнул рукой, пытаясь взять его за предплечье, но она прошла сквозь галлюцинацию. Парень вроде бы не удивился, но стоящее близ него чудо всем видом показывало замешательство. Бокуто положил руку на кровать и открыто пялился на него. В то время как физические предметы обретали исходный облик, он не видел ничего, кроме умопомрачительно красивого юноши с угольными волосами, которые стояли чуть торчком, это не делало его небрежным, а создавало целостность картине. Какая же красивая картина! И за день не перечислить достоинства юноши. А вокруг них уже успели убраться вон клубы тяжёлого дыма, и рассыпаться в прах твёрдые путы. — Как тебя зовут? — первые слова за два месяца прозвучали чётко, они полны мольбы и счастья. Ангел отвернулся, выставляя напоказ обсидиановые перья. Он взмахнул ими. Полный грации и чувства конечной цели, он от пят до макушки исчезал призрачно, словно специально пытая ненасытного человека. Напоследок обернулся, показывая сожаление Выражение лица Бокуто дрогнуло, как будто треснул белый хрупкий фарфор. Призрачная улыбка опустилась до ровной горизонтальной линии губ, а затем до неестественной ухмылки. Как он мог подумать, что тот останется в физическом мире? Бессмысленно. Просто он надеялся на одну единственную поблажку, которая способна поднять настроение до максимума. Ведь ангел был видением без громоздкого тела и приземлённого сознания, но, тем не менее, парень решил проверить на тактильность все способности, какими обладает пришедший. План не сработал, а вернее, сломался на полпути. В сценарии появился третий игрок, играющий одну из главных ролей. Ангел, спасающий человека всякий раз, когда второй герой в виде посторонних злоумышленников пытается взять в штурм мозг главного героя. Эпично? Мило? Драматично? Заговорщицки? Благородно? Романтично? Либо сомнительно. Самая суть насущного плана — добиться внимания третьего героя. И он добьётся его, всё, что бы ни происходило, всеми силами, основанными на смерти, он доберётся до обладателя обсидиановых перьев, разделяющих по ту сторону. Он пришёл. Снизошёл на грешного человека и не отводил глаза. Как всегда туман и прах, достало отвлекаться на раздражающие факторы. — Я задам тебе вопрос, — вскинул Котаро руку из-за осознаваемой отчаянности. — Если он тебе понравится, то ты останешься здесь подольше. Согласен? Юноша оценивающим взглядом проходился по всему Бокуто, ибо тот наконец-таки встал из-за своего ложа. Он в растерянности водил несуществующими глазами по углам четырёх стен, рискуя материализоваться в призрака. Тот умоляюще смотрел на него при расстоянии в метр и лихорадочно глотал, что видно по плавно двигающемуся кадыку. Юноша с угольными волосами сомнительно оценил обстановку и кивнул, зная, что это не лучшая идея, и так открыто поддаваться желаниям живых неверно. Он кивнул, и этот знак показался Котаро самым грациозным и возвышенным в его жизни. — Хорошо, — с опаской сказал парень. — Почему ты приходишь именно ко мне? Ангел минуту стоял статуей, а потом поднял голову, указывая вытянутой ладонью на лицо человека. — Я хотел сказать, Что тебя заставило видеть меня? Или заставили, или сам захотел… — голос стих, а тишина резала слух. Он неумело спотыкался в слогах. Молчание — знак согласия. Но какого согласия? На какой вариант претендовал тот? — Ты мой ангел-хранитель, — пролепетал себе под нос Бокуто, не надеясь на сочувствие, которого и не последовало. Тот искренне улыбнулся дрожащими губами, таким способом благодаря за свою верную службу на земле. Не опускал выставленную руку, что остались лишь неполные двадцать сантиметров. Он улыбался настолько лучезарно, что без сомнений являлся выходцем из совершенно другого мира, совершенно безупречного, а не грязного и утонувшего в воспоминаниях о войнах. Он заставлял себя обнять, но сразу почувствовал мысли Бокуто и опустил руку вниз, закончил обводить контур лица в воздухе, улыбка, как по взмаху веера, стёрлась до основания. Ну что ж, вопрос понравился, а те слова покорили его и помогли выдавить улыбку, но человек как всегда ненасытен и позволяет себе слишком много, поэтому и решил уйти восвояси. Надо уходить. Напоследок взмахнул крылом и исчез под своим представлением видения. Бокуто опустил голову, сомневаясь, рад ли он или и вправду не хватило, и увидел на полу чёрное перо. Прошёл ровно месяц. С тех пор, как ангел согласился выслушать вопрос, кое-что изменилось. Бокуто тогда увидел, в прямом смысле этого слова, свет. Ослепляющий свет, нацеленный на него и на разум. Он тоже начал давать своему хозяину более хорошее осмысление жизни. Зачем Бог даёт жизнь, если люди не используют её на всю катушку? Разве не в этом смысл жизни? Хотя, у всех индивидов имеется личный смысл продолжать жить и заполнять планету теми же глупцами, которые не будут слушать родителей и делать всё по-своему, чем бы это не являлось. Зачем он просидел столько времени как старый дед в келье? На что именно злился? Почему оглядывался на серую обстановку, ведь сам приложил руку к его созданию? Зачем отодвинул учёбу на год? Когда в последний раз дышал не спёртым воздухом, а относительно чистым в городе? Как угнетал себя? Почему не отвечал Ойкаве на всё ещё беспокойные сообщения? С чего всё началось… А с чего всё началось? Когда он задался этим вопросом, то он не оставлял его в покое. И в самом деле, столько психологических травм это оставило где-то в глубине и физического вмешательства в том числе. Столько бессмысленных ночей потратил в угнетении своего «я», а галлюцинации прихватизировали разум, по чайной ложке съедая в день. Не верится, Котаро хотел умереть… от одиночества? Серьёзно? Парень никогда не был одинок, что бы не происходило ни в младшей, средней, стершей школах. Он не обходился без друзей, просто не умел их не иметь. Ямато — самый первый друг Бокуто, которого, кстати, сам нашёл. Ойкава — слегка другой случай, имея в виду, что сначала были друг другу соперниками. И что теперь изменилось? Он достал пыльный телефон из тумбочки и поставил на зарядку. Были сомнения, что телефон сломался, но судьба смиловалась над ним. Парень для начала решил не включать его, во-первых, страшно, а во-вторых, рано. Конечно, галлюцинации также посещали квартиру как частную собственность, ибо оправиться было очень сложно, и аж сейчас толика смысла умереть приобретала бесполезную суть, которая потихоньку притуплялась, стоило прийти ангелу. Он всё так же не издавал ни звука, так хотелось хоть шорох услышать в его исполнении. Но способ лишь как-нибудь иметь и ним связь подвернулась на пути. Перо обернулось, как выяснилось, физически весомым. На свету оно переливалось застывшей чёрной лавой. Острый ствол пера был серовато-тёмного оттенка, им можно и кожу с лёгкостью проткнуть, что не скрылось от него, но потом остановился. Стержень твёрдой ниточкой держал тонкое как листок бумаги опахало. Когда проводишь пальцем по всей длине, то бородки мягким шёлком развевались на ветру, оставаясь сидеть на стержне. Они отделялись и скреплялись. Обладатель пера и не подозревал, что у него осталось что-то от него. Больше с крыльев не падали перья, будто по приказу сильнейшего крепче скреплялись на них. За этот месяц Бокуто пытался снова обратить на себя внимание, что поначалу не представлялось возможным, ибо хотел большего, чем всего лишь смотреть на ангельское красивое лицо. Ну правда, прекраснее того юноши Бокуто не встречал. Такого грациозного, с каплей величественности, возвышенности. Демон, что вселяет страх в отчаянных подопечных, которые пугают человека, или ангел, что спасает от проказничества дьявола? Он не обращал внимания на Котаро, но поняв, что отстранённостью ничего не добьёшься, после трёх недель игнорирования сдался. Двадцать один день оказались в напрасной ловушке умоляющих глаз и удушливом молчании. Но он же не издавал звуков! И так и сяк хоть уговаривай, а правда останется правдой, говорить тот прекрасный не умеет. Галлюцинации на многое способны, но не сделали необходимого. — Ты многим помогал, кроме меня? — Котаро с интересом смотрел на него. Тот кивнул, источая смирение. Парню это не очень импонировало, так как холодность со стороны других ему изначально с детства казалась замкнутостью или недоверием. Ему хочется, чтоб он доверял тому, кого спасает. Он сделает всё возможное, чтобы вновь вызвать лучезарную улыбку. Он пользовался подачками ангела, как шансом узнать того получше. Он плевать хотел на неумение говорить и продолжал пытаться завести разговор первым, что было весьма легко, стоило открыть рот. На вопросы юноша отвечал жестами. Они были к удивлению понятны и не просили разъяснений. Движения тонких длинных пальцев были грациозными, как и сам хозяин, без сомнений, он неосознанно возвышался над всеми грешниками. Ангел вроде бы существует, а вроде бы и нет. Он снизошёл по приказу Бога. Он незамысловатыми жестами отвечал, разговаривал, это был единственный способ общаться, а выражать эмоции постепенно научился не хуже прошлого Бокуто, только в своей манере, что придавало ему шарма. Без сомнений он не мог приходить, если не появлялись галлюцинации, без этого пункта не осуществлялась ни одна их встреча. Так приятно наконец-таки «поговорить с человеком», который взаправду интересуется и твоей жизнью тоже. Встречи становились всё чаще, но Котаро ждал их как благословление судьбы — с щенячьей верностью и улыбкой, что постепенно возвращалось на лицо. Почему-то Бокуто не хотел показывать частичку, составляющую целостность крыла. Он внушил себе, что если расскажет, будет наказан укоризненным взглядом, полным презрения за такую оплошность. Что тот больше не придёт или, того хуже, бросит. Тогда он в точности повторит попытку умереть как когда-то, без сожалений и усмехающейся улыбкой над самим собой. Нет, сейчас такого не нужно. — Знаешь, ты тогда не ответил на мой вопрос, — с опаской сказал Бокуто, а потом выпалил, — как тебя зовут? — он увидел поджатые губы собеседника, — Что? Мне интересно. Не всё же время обращаться к тебе как к ангелу или возвышенному существу. Котаро так и не сходил с кровати, а юноша сидел на полу, скрестив ноги лотосом. Он смущённо поднял уголки губ, где просвечивались белоснежные зубы, тем самым показывая, что ему нравятся такие прозвища. — Это же не тайна вселенной. Или у тебя его нет? Ангел пожал плечами, говоря «я ничего не теряю», и подошёл к большому зеркалу в комнате. Он не отражался, неудивительно. Дыхнул тёплым воздухом на отражающую поверхность и поднял одно крыло. Им он аккуратно водил по плоскости, наверняка что-то вырисовывая. Котаро встал на пол и быстро приблизился к зеркалу, чтобы всё не исчезло через пару секунд. И увидел постепенно исчезающее имя: «Акааши»

***

Как только Бокуто прочитал имя, оно исчезло тотчас, будто кто-то намеревался его стереть. Хоть слова там уже не было, но он всё так же прорезал жёлтыми радужками своё отражение, не замечая себя вовсе, он искал в нём Акааши. Бесполезно, что бы не делал, тот навсегда останется ангелом-хранителем. — Красивое имя, — улыбнулся Бокуто и повернул голову к юноше. Он в свою очередь прикусил нижнюю бледную губу, источая смущение. Парень заметил, что когда делает ему комплименты, то Акааши становится полной противоположностью того, как себя вёл в самом начале их знакомства. Высокий, хмурый, загадочный, а на деле просто лапочка. Возвышенность над ним определённо витала, но она теперь проявлялась пред дьяволами галлюцинаций, не больше. Всё равно парень чувствовал неполное равновесие, балансируя между ангелом и призванными чёртиками. Если взглянешь на него сейчас, ни за что не догадаешься, что раньше по испугу или по предусмотрительности он сбегал обратно в место, которое никто не знает, как назвать. Но ужасные два месяца постепенно уходили, напоминая лишь дьяволами, которые полюбили эту квартиру и всё так же выносят иногда мозг Котаро. И в самом деле, откуда же они взялись? Не важно. Котаро приходится преклоняться дьяволам, чтобы не расставаться с Акааши. Без плохого не будет хорошего, а без хорошего — плохого. По-другому ничего не получится, ибо он приходит, чтобы спасти человеческую душу, так что боятся необходимо. Парень нуждается в Акааши как в воздухе. Либо прощаешься с ангелом и остаёшься на грешной земле один одинёшенек, либо не отпускаешь его, но тогда тараканы пророют в мозгу брешь, через которую всё больше психологических травм будут проедать изнутри. Он в ловушке, и не отрицает этого. Только бы протянуть время до максимума своих возможностей и остатков разума. Он всё готов отдать ради минуты, проведённой вместе с Акааши. Это когда-то закончится, но тогда это уже будет в далёком будущем, примерно тогда парень возьмётся за учёбу и выйдет на улицу. Ох, далёкое будущее беспросветной взрослой жизни. Угнетает. Нет смысла капаться в этой теме, жизнь одна, и надо прожить её на полную катушку. — Помню, когда ты в первый раз пришёл спасти меня. Я тогда был готов отдать им жизнь… Может, мне лучше было бы так и сделать, в конце концов, от меня никакой пользы. Зачем ты всё-таки помог оставить меня в живых? Вопрос не из лёгких, но ответ очень важен ему. Он сам думал о нём по ночам, особенно часто после первого нападения. Вопрос озадачил его на полпути и не довёл до целостности смысла. Акааши призадумался и прислонил ладони внутренней стороной к щекам. Он выводил в воздухе разные знаки руками, которые бы точно никто не понял, кроме Котаро. Он будто превратился в провидца, ибо замечал каждый угол пальцев на сгибе костяшек и видел в них то, что немо говорил собеседник. Если парень не понимал, то он немым ртом говорил в нормальной манере, а не как в логопеде. Он объяснил, что каждый человек достоин жизни независимо, где и когда ты родился. Что пришёл, потому что обязан, как бы угнетающе это не звучало. Да, в его обязанности входит защищать человека, которого ему дали. Остановившись на этой теме, Бокуто широко распахнул глаза и моргал как сумасшедший, быстро и нервно. Неужели его и не любили и не полюбят? А взаимная симпатия? Это всего лишь обязанность? Заметив в его глазах растерянность, поспешно растормошил перед ним руками, извиняясь за неправильный ход повествования. Он продолжил. И тогда, когда тебе дадут человека, ты должен присматривать за ним на протяжении всей его жизни, пока… Он опустил руки, показывая, что дальше в неведении. — Эм-м, понятно, — Бокуто скривил лицо от редчайшей растерянности Акааши. — Значит, ты смотрел за мной, ещё когда я родился. Котаро не пытался и попросту не хотел разъясняться с ним посредству жестов. Не получалось. Он когда-то попытался открыть что-то новое и пообещал себе, что никогда больше не будет махать руками, чтобы разговаривать. Он просто размахивал конечностями как ненормальный после трёх минут пытки держать язык за зубами. Сказать хотелось сразу много, а непонятные знаки даже ему были непонятны. В итоге всё закончилось обещанием и сухостью во рту. — А когда я подрался в детском саду, — в ответ поступил кивок. — Когда я в классе обрисовал весь дневник и учительнице признался, что из-за скуки. Потом так хреново было убирать класс, — кивок. — Когда стянул штаны одного парня из-за спора, — кивок. — Когда на уроке химии смешал карбонат калия и раствор аммиака, а потом приправил соляной кислотой, и БА-БАХ! — кивок. Котаро хоть вечность мог в ускоренном темпе тарабарить самые постыдные и самые весёлые моменты в его жизни, но всему есть пределы. Раз он убедился, то не было смысла продолжать допрашивать о давно минувшем. — Понятно-понятно, ты, хитрый партизан, не уходил от своей цели, — он прищурил глаза. — М-да, не скроешься, — а на это он получил хитрую ухмылку. Вдруг зазвонил телефон. Бокуто даже отшатнулся от резкого звука. Он же не включал его, но как он… Нет. Это не телефон, в дверь громко стучали. Осознание того, что кто-то его вспомнил через огромный промежуток времени, не укладывалось в голове. Это невозможно, но тогда как? Он переглядывался с Акааши, чтобы тот дал совет, но в последний момент просто расслабил лицо и смотрел в упор. Либо надо смириться и притвориться, что никого нет дома, либо так ангел намекал на то, чтобы наконец-таки открыть дверь. И он вытянул руки к двери. Придётся открыть. — Ну, привет, — нехотя сказал пришедший. В нём была небывалая раньше отстранённость. — Ты хоть знаешь, как все волнуются? Ойкава впервые показался таким… таким враждебным. Когда команды ещё играли друг против друга, в нём преобладало небывалое ехидство, которое хотелось стереть, а в итоге ничего не стёрлось, только подружились довольно быстро. Котаро стоял в недоумённой позе и раскрыл рот. А если он уже умер, то Ойкава об этом первый узнал бы, если бы вообще открыл дверь. Короче говоря, парень не знал, что надо почувствовать, словно эту способность у него отобрали. Он поднял на него глаза, стеклянные, полные слёз. — Что? — нахмурил брови Ойкава, убирая стену ненависти. — Что с тобой? — Было так сложно! — взревел Бокуто на лестничной площадке. Ойкава быстро затолкнул его обратно в прихожую и посадил на стул, а сам сел на корточки, не отводя непонимающего взгляда. Как же он долго не плакал. Пускал слезу, да, но не плакал. Сколько времени прошло, а ещё всегда учили, что мальчики не плачут. Плакать можно, но только в самые хреновые моменты в жизни, а пускать слезу все приноровились, и никто за это не упрекал. — Говори, в чём дело? — Ойкава потряс того за плечи, чтобы утихомирить, к удивлению, но вышло. — Не молчи. Сейчас Акааши опёрся на косяк двери и сложил крылья, спокойно наблюдая за данной сценой. Он выглядел так, как множество раз заставал Котаро в совершенно любых образах, так и было. Будто являлся заговорщиком или психологом этих двоих, наблюдал с аурой безразличия, но сердце, если оно есть, болело. — Я чуть не лишился всего… — ронял он спокойные слёзы, они как ручеёк, всё капали и капали на пол. — Хотя, я сам виноват во всём, — горько усмехнулся сам себе Котаро. — Иди. Иди, Ойкава. Я выгляжу сейчас жалким, — голос дрогнул. — Теперь я точно не уйду, — от него веяло непоколебимой уверенностью. — Я вытащу из тебя всё, что мне надо. Идём. А то ты выглядишь, как отшельник. Ойкава уже как десять минут назад вытащил друга из квартиры. Бокуто не сопротивлялся и не знал почему. Может, потому что Акааши не дрогнул, когда его потащили на лестничную площадку. Может, потому что чувствовал его присутствие где-то рядом. Может, потому что у него не было выбора, как подчиниться. Или по простой глупости, что больше вселяло уверенность в свихнувшуюся голову, не было выбора. Они ходили по тротуару возле парка, и Ойкава завёл его именно туда, не обращая внимания на брезгливое выражение лица Бокуто. Когда парень вышел из подъезда, то пытался закрыться руками, но они настолько превратились в тощие палки, что невозможно сражаться со светом и не быть поверженным. Глаза долго привыкали к ослепляющему свету и приходилось узко прищуривать глаза, чтобы не получить ожог, ведь пыльная пелена была серым фильтром, заслоняющим под собой мир красок. Мешки под глазами были наполнены слезами, жидкость высохла, оставляя неприятное ощущение при моргании. Так он и проходил до того момента, когда его завели в широкий проход в парк. — Я слушаю, — нейтрально высказался Ойкава, явно давая понять, что не собирается разъясняться далее. — А что слушать? Ничего интересного я тебе точно не открою. Самонадеянность ломает людям жизни, — пошутил Котаро с чуть приподнятым уголком губ. — Из-за медуз вырастает глобальное потепление. Моралисты не принимают личность человека. Цены на нефть растут. Ох, — наигранно вздохнул он и повернулся к другу. Он не указывал на хотение продолжать этот фарс. Раздражённый взгляд смотрел куда-то вдаль, а ноги шли по наитию. Он огрызнулся: — Не мели чушь, — только и выдавил Ойкава. — Я хочу знать, почему ты всё ещё здесь. Он что, хочет, чтобы Котаро умер. Тогда откуда он узнал? Нет, он не может знать. Или Акааши рассказал? Тоже нет, это невозможно. Парень обернулся через плечо, желая увидеть своего ангела-хранителя, но его нет. — Если ты хочешь, чтобы я ушёл — я уйду, — проглотил он комок, не веря своим словам. — Я тебя не понимаю, — затряс тот головой. — Насколько долго ты просидел там, что выглядишь, как не знаю кто? Точно не меньше месяца… — Двух, — поправил он. — Так получилось, — опустил он голову. — Мне самому бы не хотелось об этом говорить, но… я думаю, от тебя не отвертеться. Я сам не уверен, с чего всё началось, если и призадуматься, то перед глазами пустой туман. Как оказалось, я не такой счастливый человек как ты. — Ты даже говоришь по-другому, — не мог поверить он. — Да, стоит лишь увидеть нечисть — ты становишься совершенно другим. Согласен? В любом случае это неважно, тебе просто лучше уйти обратно домой и обнять родных, — его голос звучал как голос старика. — Вы скоро не увидите меня, и я не буду доставлять вам проблем. Пришлось телефон выключить, чтобы не слышать динь-ди-линь каждый Божий день. А, точно. Сколько раз ты мне писал? — Если посчитать со звонками, то сто восемьдесят три. Не говори так, как будто не нуждался в друзьях, а то я тебя ударю, — он дико воззрился на Бокуто, остановившись на краю дорожки возле голой сакуры. — Я не шучу. Жду объяснений. Бокуто нуждался в помощи, помощи от Акааши. В последнее время только он хоть и кое-как, но разговаривал и слушал его. Он нуждался в малейшей подсказке, что делает всё верно. Он-то наверняка знает верный путь. Раз его нет, то придётся выкручиваться самому, то есть выдать правду. Ангела нет, а значит, он доверяет ему. — Хорошо… Только вот не знаю, покажется ли тебе мои слова бредом сивой кобылы, но я скажу правду. В кислороде сквозила полная тишина, даже природа не выдавала признаки жизни. — Меня преследовали галлюцинации. И сразу тихо, — увидел он открывающийся рот Ойкавы, — прошу, не говори ничего. Скажешь, когда я закончу. Хорошо? — тот кивнул. — Так, с чего же начать? — вдох-выдох. — На самом деле я не догадываюсь о начале моего безумия, но ближе к началу всё помню. Это ужасно и мерзко. Мне не хотелось бы, но… Короче, ко мне пришли галлюцинации. Я умирал, — сказано было с такой лёгкостью… Ойкава вытаращил глаза, но держал рот на замке, как и просили. Он жаждал побыстрее выдавить всю истину, но его друг меланхолично повернулся в никуда. — Сначала тёмный туман, потом холодные руки ползали на полу. Я сидел, как ни в чём не бывало, и ждал чего-то. Прошло ещё время, туман стал тёмно-фиолетовым и доходил до потолка, он накрыл меня. Я думал, что задохнусь. Я был уверен в своей смерти, однозначно. В последний день жизни, как думал, я не сопротивлялся. Костлявые руки обхватили и меня, и лицо, воздуха не было. Было невыносимо страшно. Впереди проявился свет, а с ним и исчез ужас. Туман развеялся, а путы рассыпались песком. Впереди стоял ангел. Вроде бы в голосе преобладала горечь, вроде он исповедался прежде кому-нибудь, так как без запинки выговорил все предложения, но опасался и скрывал. Сейчас ничего не понятно, ровно от тумана до меланхоличного обращения. Ойкава долго молчал, пытаясь разобраться в сказанном ранее. Он пробовал тоже заглянуть на то место, которое сверлит Бокуто. Места нет. Он подошёл поближе, чтобы узнать, куда же смотрит друг, и тот повернулся к сакуре. — Теперь можешь спрашивать. Перед рассказом у Ойкавы на языке сидели десятки вопросов, но к этому времени они испарились. Он находил слова и не говорил, лишь потому, что считал их глупыми. А сейчас разве не лучшее время для глупостей? Только для мрачных глупостей. — А ты уверен, что туман был не выхлопными газами с форточки? — Да. Я же говорю, это всё галлюцинации. Их мне по одному щелчку не убрать. И не смей заикаться про психушку, — отрезал он нить к следующей теме. — Такой тёмный, а его не почувствуешь, и нет характерного запаха. — А ангел? — опасаясь заикаться про песочные путы и руки, Ойкава обходил тему стороной, ведь он видел, как друг натерпелся за время в заточении. — Ты же увидел потом свет. — Да, ангел-хранитель, — улыбнулся Котаро и так же уставился в сторону сакуры, но потом резко повернулся к оппоненту. — Он спас меня. Не надо. Я же предупреждал, что тебе это покажется бредом, сам же уговаривал. Повисла тишина, но ветер уже потихоньку колыхал одежду. Бокуто и не думал, какой же чистый воздух на улице. Они находятся в городе, в самом эпицентре городских выхлопов, а свежесть проникла глубоко в нос, щекоча внутренности. Вот только представить витающую тут и там пыль, лицо кривилось. Хочется то же в своём доме. Чистый воздух — благодать. — Мне нравиться, — восхищённо подал голос парень, — воздух. От странностей своего друга Ойкава растерялся, не зная, как поддержать разговор. — Пока, — поспешно сказал он. — Прошу, отвечай на звонки и сообщения, ведь не я один писал тебе. Не удивлюсь, что ты ещё не включил телефон. Ты не единственный одинокий человек, хотя это даже близко не так. Ты заваливал себя людьми, не замечая этого. Ямато, Коноха, Харуки и нескончаемый список. Пожалуйста, не забывай о нас. Бокуто судорожно сглотнул и кивнул, немного дёргаясь. Ойкава направился к входу в парк, оставляя его в раздумьях. А правильно ли он поступил? Конечно, нет. Даже думать не надо, чтобы понять, каким же он стал эгоистом за короткий промежуток жизни. Он сейчас же пойдёт домой и поговорит с Акааши, он-то однозначно знает всё. Но для начала хочется в кои-то веки погулять. Небо такое сиреневое, что аж за душу берёт. Оттенок лаванды проник под душу и, кажется, останется там надолго. Облака полупрозрачной ватой укрывали лучи солнца, позволяя спокойно глядеть на лаванду. Лето, деревья зеленеют, через месяц начнутся каникулы. Было бы здорово поехать куда-нибудь, подальше от города, и дать качнувшейся психике немного солнечного света. Бокуто сделал шаг вперёд, потом ещё, ещё и так до бесконечности. Солнце зашло за облако и не приходилось жмурить вечно глаза. Он выдел играющихся друг с другом детей, их радостные лица, родителей и разгуливающих по дорожкам парочек. Смотря на них сейчас, можно задуматься, в каком прекрасном мире он живёт. Нет войн, приступов чумы, голода, тирана-правителя. Он должен благодарить мир за окружающих его людей и место, в котором продолжает жить. Он невольно чувствовал присутствие Акааши, особенно возле той сакуры, будто занял позицию, чтобы быть рядом со своей целью. Вот даже сейчас он стоит где-то рядом, но не выдаёт себя. Партизан. Заглянув ещё раз в мирок прекрасного, парень так и поплёлся домой, предвкушая увидеть Акааши и расспросить, правильно ли сделал, что рассказал обо всём правду. Опять пыль, подумал он с неохотой, прежде не обращая на неё должного внимания, лишь отмахиваясь. Хочется стереть её с лица земли и больше никогда не видеть. Акааши нет, значит, придётся ждать следующего нападения, а пока остаётся только убраться. Убраться… давно же это было. От этой мысли Бокуто не мог радоваться из-за характерной для людей лени и радовался из-за чувства чего-то законченного. Но это самое законченное просто-напросто не могло настолько быстро исчезнуть и признание этого давало жить такой же старой размеренной жизнью, то есть одинокой, почти. Он взял все вещи и постельное бельё и закинул в стералку. Налил в ведро воду и намочил тряпку. С этого начинается мучение абсолютно всех среднестатистических людей — уборка. Протирание стольких поверхностей в запустелой квартире не казалась глобальной, но хозяин так забросил своё жилище, что пыль не покидала его взгляда. Куда ни глянь. Только поднялся на стул, и теперь готов повеситься там. Целый ковёр из мельчайших сухих частиц, который снится тебе в кошмарах. Он провёл по нему смоченной тряпкой и понял — надо менять воду. Со шкафом-то это ладно, но кухня… Она не от мира сего. Бокуто стукнул себя по лбу и взялся за затылок, и отчаянно завыл. А ещё столы, ванна, вторая горка одежды со шторами, диван. Дай Бог закончить до следующего дня, что навряд ли получится. Бокуто Котаро не хочет падать в бездну, он хочет дышать свежим воздухом и жить вместе с Акааши. Отдать ему дань уважения и продолжать те же милые вечера за интересными разговорами, кто бы что не говорил, разговаривать с ним — это лучшее, что могло произойти. Просто наблюдать за хаотично-изящными жестами, пальчики рук которых уводят тебя из тусклости. Он хочет забросить забрасывать и продолжить жить. Не выживать, нет, это угнетает. Странно, Акааши так и не вернулся, хотя прошёл день. Дьяволы тоже не наведывались, чтобы захватить человеческую душу, странно. Такого промежутка не было с тех пор, когда туман впервые проник в дом. Либо это из-за уборки, либо Бокуто всё-таки сказал тогда что-то не то. Но он же чувствовал вчера в парке его присутствие, а сейчас всё возвращается на круги своя, то есть в плохом смысле. Вокруг парня, наконец, порядок, он излечивается, он не один, друзья о нём помнят и также небезразличны. Что может быть лучше? Он получил, что потерял, не понимая, как это вышло, с чего началось. Вроде бы всё есть, но кое-чего не хватает. Кусочки пазла не соединены до конца. Нет, только не это. Придётся снова сделать себя угнетённым. Ради Акааши можно пойти и на подвиги. Бокуто сел на кровать, сложил ноги лотосом и начал искать внутри самые плохие осознания, которые вообще происходили. В голову проникли воспоминания, когда на этом же месте неосознанно вызвал мелкий фиолетовый туман, в то время хотелось спрятаться подальше, ибо мир показывал не яркие краски, а серую оболочку. Затем крик прорывался где-то в голове, звук которого изначально был готов вырваться в немом порыве. Серая дымка и запах запустения. Смертельно яркий свет, что врезается в спину. Ожидание рук, что обводят неподвижное тело с целью остановить движение воздуха и физического сопротивления. Руки. Они везде. Они обхватили и… Ничего не получается, попытки тщетны. При любом раскладе перед глазами рябит силуэт одного юноши с угольными волосами, в белоснежной одежде, с обсидиановыми крыльями и лучезарной улыбкой. Чёрт. И как вернуть-то его? Котаро начал сначала. И опять сначала. И снова, и снова. Почему это так сложно? Что изменилось за один крохотный ничего незначащий день? Парень расслабился и распластался на кровати от отчаяния. Его ангел-хранитель не может не прийти, это равно предательству и ничему больше. Резкость казалась неуместной для Котаро, но иного он не мог применить. Осознание того, что они не увидятся ещё довольно долго, приносило растерянность. Её подавить парень, как бы не старался, был неспособен. Сердце понемногу учащалось, а с ним и паника. Они не уходили, и Бокуто это понимал и даже не пытался её утихомирить. Всё-таки за время, проведённое с Акааши и Ойкавой недостаточно, чтобы стать прежним. Он вдыхал и выдыхал чистый воздух, лежал в относительном спокойствии, был, в конце концов, в том мире, в который намеревался вернуться, и всё не так. Его не устраивало долбанное молчание. Он жаждет поговорить с кем-нибудь, всего лишь…

***

…лишь. Туман. Вот оно. Бокуто от счастья похлопал глазами и понял, что тёмные клубы не несли мрак, они походили на настоящий туман, словно облака опустились с небес. Похожее проявление в доме даже более удивило его, чем несущий хаос в голову фиолетовый. И почему вообще фиолетовый? В какой части мозга галлюцинации решили стать фиолетовыми? Бокуто с детства не любил этот цвет. Ну а белый, потому что это ангел. Парень обрадовался, увидев своего спасителя. Но с радостью приходит и разочарование. Акааши старался себя вести отстранённо и только после нескольких мучительных мгновений обратил на него внимание. — Что с тобой? — судорожно произнёс парень, боясь ответа на вопрос. — Я сделал что-то не так? — это звучало больше как утверждение. — Прости меня. Акааши постепенно повернулся к нему и не убирал острого взора с озадаченного человека. Он вроде бы не пришёл, чтобы отчитывать, но прям веяло чем-то чужим. Акааши облокотился плечом о косяк двери. Учитель пришёл ругать ученика, вот как было. — Ты злишься из-за Ойкавы, — встал Бокуто и направился прямо к ангелу, который развеивает окутывавшую их белизну. — Я не знаю почему, но я никогда не захочу бросить тебя. Я благодарен за всё, что ты сделал хорошее для меня. Я зависим… теперь признаю. Он протянул руку к белой бархатной коже, хоть и не трогал её наощупь, ибо тот является миражом. Юноша стрельнул диким взглядом, тем самым подавив прикосновение. Парень ошпаренной рукой отстранился на шаг, не собирался сейчас вдребезги терять тёплые отношения и подавил желание без спроса копаться в чужом внутреннем мире. — Тяжело, когда на тебя так смотрят… — незаметно для себя прошептал Котаро. Случайность полностью давит под собой снова подготовленные мысли, и только выставленная ладонь перед лицом предотвращает ещё одну глупость. — Я не то хотел сказать. Оправдания не звучали как правда, ведь и не были ею в полной мере. Акааши открывает рот в надежде что-то сказать, но в раздражении лишь оскаливает обречённую ухмылку, что предназначалась только ему самому. Появился момент, когда печаль исходила не от Котаро, а от ангела, и это было странно. Чувствовать уязвимость с противоположной стороны и не знать, что делать, оказалось больно. Вот он, стоит прямо напротив тебя, а ты только и можешь, что стоять и смотреть. Страшно осознавать свои слабые стороны, которые ты с лёгкостью не переборешь. Акааши доставал Бокуто из его же мыслей, в то же время, играя роль в галлюцинациях. Он и мираж, и человек. Но его отличает от почти всех людей многое, и это засело где-то внутри и не выходило, как бы трудно не было. Котаро хотел что-то сделать, поддержать, легонько надавить, не отставать от хода мыслей, но он лишь стоял в метре от него и читал по глазам то, что чувствует другой. — Давай так. Если ты из-за Ойкавы или чего-то ещё, то дай знак, — он отчаянно хотел узнать правду. Акааши как был неподвижен, так и остался. По нему можно прочитать отстранённость и нехотение говорить о чём-либо. — Тебе не понравилось, что я рассказал ему про тебя? — в груди болело. Ангел ничего не выдавал. Всё, мысли опустошены. Котаро просто-напросто не понимал, в чём дело, и бесцельно топтал путь, не имеющий конца. Да, он человек с кучей слабостей, и не собирается от них отказываться, примерно, как и от своего спасителя. Он много думал о нём, и когда его рядом не находилось. Существует слепая пелена между ними двоими, которая не даёт сблизиться ещё крепче. У некоторых слабость выражается в наркотиках, алкоголе, деньгах, а у него к ангелу, чистому созданию с небес. Конечно, тот не заслуживает иметь друга-человека, в смысле, он достоин большего, но Бокуто не в состоянии дать больше, не отпустив навсегда, распрощавшись бессмысленными взглядами и обнявшись на прощание. Или именно из-за этой слабости он такой отстранённый? Но ответ он не узнает, так как если скажет, то может бесповоротно разочароваться в себе и винить за сказанное. — Мне хотелось бы, чтобы ты остался. Парень протянул руку за спину ангела и прикоснулся к мягким перьям, хотя бы их ему дозволено трогать. Они были настоящими, либо кукушка настолько съехала, что он даже тактильно чувствовать видения способен, но почему-то это не распространялось на тело. Он потерянно натянул улыбку, предотвращая неловкость, и прикусил губу. Акааши дёрнулся, чтобы отмахнуть рукоприкладство, но, теряя равновесия, стукнулся о стол и беззвучно распластался на полу, расправляя всю красоту обсидиановых перьев. К удивлению, он не собирался ретироваться, без лишних движений остался лежать на твёрдой поверхности и закрыл глаза, словно таким образом уходил в свой мир. Котаро всё это время обескураженно глядел поодаль и думал, как бы поступить. Хотел уже было открыть рот, но картина под ногами была необъяснимо прекрасна. Расслабленный, будто спящий, ангел накрыл себя одеялом из одного крыла, а второе так и лежало расплавленным. Он с усталостью в глазах уставился на парня, и это выбило из всех пределов разрешённого — он предлагает лечь рядом. Он поменялся за секунду, от него исходили те чувства, но сам, наверное, не хотел показываться таким, как представлялся ранее. Злость спала, а на её место встала маска, что должна закрывать его от всех бед. Жаль, у него плохо выходит скрываться. Бокуто очень много времени провёл с ним и знает, кажется, его лучше, чем себя. Когда-то его лечили, и пришло время отдавать долги. Он без, что ли, стеснения лёг на мягкое крыло рядом с умиротворённым ангелом, не то что бы стеснялся, больше опасался, что сломает хрупкое чёрное покрывало. Оно мягкое, как и сам мираж, который открылся пред ним и как бы подшучивает над переживаниями Котаро. И вправду, лёгкая скованность переходит в мелкую дрожь. Сложно, слишком тяжело, когда на тебя так смотрят. Акааши всё это время не сводил с него глаз. Немного опьянённый, вот какой он сейчас. Спокойствие выигрывало в нём, а смирение лишь отдавалось в разменном дыхании. Грудь то поднималась, то опускалась, накрытая тёплым одеялом. Юноша с угольными волосами переместился на бок, подпирая локтем пол и укрывая лишённого на миг сознания человека. Ангел устало улыбнулся, но выглядел пленительно, как бы это не звучало, если проговорить вслух. Бокуто впервые обратил внимание на цвет миндалевидных глаз. Синий и бирюзовый плавали в бесконечном тёмном омуте. Был вечер, так что блики и не трогали блестящие радужки, что придавало им больше опасности. Тот ещё не унял все отрицательные ощущения. Ему надо успокоиться рядом со своим человеком и забыться. Этим-то он и поможет — успокоиться. — Что же тебя тревожит? Извини, я не могу дать тебе то, что ты дал мне. Я постараюсь сделать всё, чтобы тебе было хорошо, — сказал Котаро, смотря снизу вверх в бездны. И с ангела упала пелена раздражения в мгновение. Так быстро? Нет, это только начало, а до конца ещё ползти и ползти, примерно также было и с ним. Темноглазый не убирал пристального взгляда, лишь давал понять, что соглашается. Он убрал локоть и прилег на многочисленный слой шёлковых перьев. Тепло, исходящее от них, расходилось приятным щекотанием по телу, и двигаться совсем не хотелось. Они оба изредка моргали, не позволяя себе отвести глаза друг от друга. Где-то внутри заклокотало. Впервой ему удалось прочувствовать на себе порхающие бабочки в животе, и улыбка предательски накрыла губы. Невозможно удержаться, когда рядом с тобой самое прекрасное создание на свете. Так они и пролежали, глядя друг на друга и не замечая вечерней темноты, насквозь наполненной розовым оттенком. Бокуто, кажется, сделает ещё одну ошибку на свою голову и сразу мысленно извиняется перед Акааши и собой. Если он не сделает этого сейчас, то вряд ли когда-то также осмелеет. Он медленно потянул ладонь, желая докоснуться до белого лица. Акааши почти не выражал сопротивления, но чуток дернул головой и опустил. Видимо, не хочет видеть то, что откроет для себя Котаро, и уже смирился со всеми его штучками. Тот был в сантиметре от его лица… Рука прошла насквозь. Акааши приподнял голову обратно, и по его губам можно было прочитать: «Прости». — Всё-таки я всегда буду виноват. Надеюсь, ты ещё останешься, — горько усмехнулся сам себе парень. Котаро не пренебрегал вниманием ангела, но думал, что тот будет с ним до конца жизни. Тот крепко обвил его крыльями, слёзы одиноко капали на крылья и растворялись, проходя через них, как намокает снег при дожде. — Я люблю тебя. Прошёл месяц с тех пор, когда он посещал его в последний раз. Котаро предполагал, что это случится рано или поздно, но всё равно ждал. Тогда они лежали вместе, забывшись от всего мира, и прощались, и извинялись, лишь бы не забывать этого момента. Невинность к своим чувствам испытывали оба, им было необходимо ощущать, раз никогда не имели чего-то похожего. Бокуто знал, что это был последний раз их встречи. Он больше не придёт, вот что ломало сердце. Парень теперь свободно гулял с друзьями, готовился на поступление в ВУЗ. Всё вроде бы устаканилось, а мерзкое ощущение, что больше никогда не увидит своего ангела-спасителя, выбивало из колеи. Он где-то рядом, думал Бокуто, так как Акааши объяснял, что непосредственно, где находится человек, за ним ступает ангел. Он надеялся, что сейчас он видит, какая нормальная жизнь у его прошлого мученика. Галлюцинации не приходили и вообще не сводили с ума, а воспоминания в свою очередь поглощали прошлое, не в котором он был сумасшедшим и жаждал умереть, а в светлом. Когда парень гулял с Ойкавой, то невольно вспоминал, как рассказал ему полное безумие. Правда, которая облегчает жизнь друзьям, стоит свечей. Он стал больше общаться, постепенно возвращая прежний уклад жизни. Но как его вернуть, если всё напоминает о нём? Невозможно. Невозможно забыть ангела-хранителя, если он только не появлялся какие-то незначительные тридцать дней. Ойкава, наверное, хотел поговорить по поводу того дня в парке, но молчал, опасаясь задеть друга, он верил, что всё будет хорошо и своими глазами видел, как меняется в лучшую сторону Бокуто. Лёгкое чувство, что за тобой кто-то смотрит, успокаивало. Но при каждом новом вздохе сердце больно сжималось, необходимость видеть его росла со страшной силой. Когда он приходил домой, то доставал из ящика чёрное перо, отливающееся обсидианом. Оно сверкало при попадании света, особенно показывало всю красоту при лунном освещении. Шелковистые бородки пера разъединялись и соединялись, как вечно колыхающиеся волны океана. Невообразимо было смотреть и при этом не удивляться. Он игрался с пером на балконе, и вдруг входная дверь захлопнулась. Посреди ночи. Подозрительно. Бокуто, как полный глупец, без оружия пробирался по коридору в прихожую — там никого не было. Он схватил швабру и пошёл на кухню — тоже нет. Значит, в спальне. Бокуто неосознанно опустил палку — его шокировала картина: Акааши стоит к нему спиной и, видимо, что-то делает. Слова проникли вглубь, как и остатки разумного. У ангела почти все перья выдернуты так, что прежней величественной формы, казалось, не существовало и вовсе. Свет вокруг него потускнел и только маленькими бликами освещал комнату. Обсидиан блеклый, как и жизненная энергия, что поддерживалась в юноше. Он хромыми шагами развернулся к парню и выдавил из себя счастливую улыбку. Но она продержалась всего на короткое мгновение, сменяясь на обречённость, а затем на беззвучный, душераздирающий плач. Акааши припал на колени в беззащитной позе. Спина каждый раз дёргалась, а из горла не выходило ни одного звука. Котаро вытаращил глаза и сел рядом с ним на пол, держась за остатки крыла, безвозвратно падающие по десять штук за одно дёрганье. Он не знал, что делать. Слёзы у ангела растекались огромными бусинами, что впитываются в блеклые перья, и это было страшно. Страшно за единственное существо, которое ты любишь всем сердцем и, чёрт побери, не можешь сделать хоть что-то! Кому он нужен, если даже своему Акааше помочь не в состоянии? — Акааши, что с тобой? Не умирай! На его руках тёплые слёзы, а тот всё продолжал сменять их новыми. Он обнял его за крылья, и уже сам начал зарываться в них, стыдясь собственных слёз. Они текли редко и судорожно, ибо точно не знал, из-за чего плакать. Акааши проливал последние крупицы и поднял голову. Бокуто, не ожидавший, что он это сделает, тоже, опасаясь, взглянул на ангела. Тот, с мокрым лицом, отливающимся на лунном свете, тяжело поднял веки. Два тёмных омута превратились в остекленевшие оболочки, не позволяющие разглядеть сине-бирюзовые радужки. Он как будто за короткий промежуток времени ментально постарел, проходя через все невзгоды, которые уготовила ему жизнь, а лицо не изменилось, даже уголёк на волосах остался прежним, что не скажешь об остатках, что чёрным пухом падали на твёрдую поверхность. Котаро прикоснулся к его мокрой мягкой щеке и ликующе бы удивился, что она не мираж, если бы не происходящее. — Прости… — прошептал Акааши и исчез, роняя напоследок заключительную слезу в его жизни. Вода на пальцах засохла, ладонь приземлилась за бесчисленный пух, который тотчас сметало невидимым ветром, они покидали этот мир со своим хозяином, перевоплощаясь ни во что. Время длилось мучительно долго, Котаро встал и как тряпичная кукла побрёл в неизвестном направлении, и посмотрел на стол. Примерно десять минут назад он наконец увидел Акааши, а сейчас от него ничего не осталось… На столе лежала белая бумажка, она размером с письмо, но абсолютно чистая без линий, не считая слов. Он развернул необычно тяжёлыми пальцами бумагу и прочитал начало: «Бокуто Котаро, моему спасителю и по совместительству другу». Он не имел способности распознать, что у него в голове, но был уверен в огромной значимости того, что находится в его руках. «Я умираю. Не знаю, как это получилось, но знаю, из-за кого. Не вини себя! Ты любишь это делать! Мне не хотелось бы видеть тебя снова подавленным, я же ничего больше тебе сделать не смогу. Я должен был оставаться в стороне всю твою жизнь. Но люди всегда чуют неладное и думают, что за ними следят. Это наполовину правда, ангелы не следят, а присматривают, и делают это по их обязанности. Кто позволяет себе больше, чем просто смотреть, то платится. Ты же помнишь, что я… был не в духе. Так вот, мне сложно было думать, что я никогда тебя не увижу и устраивал непонятно что. Я увядаю медленно, но мучительно, то есть превращаюсь в человека. Крылья распадаются, я становлюсь осязаемым, невинность утекает. Любовь — это тоже грех. Вот почему я смог написать эту записку, и почему приходил реже, а последний даже без твоих страданий. Ты всегда вспоминал одиночество, и только тогда я приходил, чтобы развеять видения. Не удивлюсь, если ты принимал всё за галлюцинации. По сути, так и есть, ты тогда свихнулся. Я хочу, чтобы ты забыл и жил дальше, без меня. Тебе будет лучше, если ты сам начнёшь жить и… Пока».

***

Солнце светит, птички поют. Мир непередаваемо прекрасен со всеми его красками и ночной завлекающей темнотой. Каждый день на лице Бокуто расцветала непритворная, а самая настоящая улыбка. С друзьями он гулял в свободное от учёбы время и просто наслаждался всяким днём, что выпал ему, даже когда сделал ошибку в тесте. Нестрашно, потом сдаст ещё лучше. Он практически не вспоминал своего… и просто-напросто свыкся отмахиваться от мысли, что больше никогда не удастся увидеть его. Было нелегко, столько истерик было заглушено где-то в глубине квартиры и подавлено в подушке, что и представить теперь сложно, как стал совсем другим. В прошлом году много чего произошло, но забывать это Котаро не собирался. Воспоминания являлись для него тем важным, из-за чего Бокуто сворачивал то в левую, то в правую сторону, находя правильный и неправильный путь. Когда приходит осознание, что то происходило, на самом деле, наяву, то в груди неизвестное отдавалось почти до конца отлипшей колючкой. И парень снова принимался за зубрилку всяких правил по физике. Но сейчас Котаро не видел в этом больной необходимости. Выходной, а значит, начинаем кутить! Его там уже Ойкава с Конохой заждались, и не только они, кстати. Соберутся большой компанией и будут пугать улицы… По его мнению, отличный план. Уже успел впопыхах накинуть на плечи рюкзак и вылететь их общежития. То же самое солнышко, и туч не виднелось вдалеке. Переменил сумасшедший бег на полубег и двинулся в сторону светофора. Еле как дождавшись зелёного цвета, выдыхает и ускоряет шаг, пытаясь не задеть людей. Бокуто чувствует собственный толчок, от которого на асфальт падает молодой человек. Не растерявшись, Котаро закусывает губы и потягивает руку пострадавшему по его вине. — Извините, мне очень жаль, я спеш… — протараторил он, кроме того продолговатого «спеш». В глаза врезался образ того юноши, что в данный момент ничем не отличался от торопившегося парня (кроме ослепляющего белого), который принял его помощь и бегал глазами в неуверенности, не зная, что сказать. — Нет… что вы… Это вы извините, — ретировался он, избегая смущающего до мягкого румянца. — Акааши? — всё ещё не мог поверить Бокуто. — Кейджи, верно, — насторожился юноша, поправляя лямку сумки и уводя их обоих на тротуар, а то уже красный загорелся. — Вы меня знаете? — Да… то есть, нет, — путался студент, слишком размашисто жестикулируя. Когда Акааши дотронулся до его руки, лишь бы прекратить эти неловкие и необдуманные жесты, и посмотрел на него так открыто и чисто, что Бокуто вмиг пришёл в себя и улыбнулся, аж яркие радужки в глазах заблестели. И спокойно сказал: — Акааши, вы сейчас заняты? — Нет, а что… — Тогда пойдёмте со мной. Обещаю, будет интересно.