А девкой был бы краше!

      Когда на следующее утро Кацуки вошел в класс, первое, что бросилось ему в глаза – это буфера Деку. Нет, не объемные грудные мышцы, как у самого Бакуго, которые его болваны-друзья ОШИБОЧНО называют "титьками", потому что они идиоты, которым не дорога собственная жизнь, а натуральные девичьи сиськи – огромные внушительные дойки, которые неестественным образом выпирали из его униформы.       Уже после этого Кацуки отметил остальные особенности сегодняшнего внешнего вида Изуку, которые… ну, в общем, тоже были довольно девичьими. Его фигура стала менее массивной, появился намек на тонкую талию, да и весь он как будто стал уже, миниатюрнее как-то…       Его форма в целом выглядела почти так же, как и всегда, за исключением того, что вместо брюк на нем черная плиссированная юбка, колготки телесного цвета и удобные туфли-лодочки. Кроме всего прочего у Изуку были волосы до самой талии, на его лицо был нанесен легкий макияж.       Словом, выглядел Изуку как девушка и, учитывая его удачу, скорее всего ею в данный момент и являлся.       …Ничего необычного. Бакуго даже глазом не моргнул.       К этому моменту он уже видел Деку в виде огромного комка прозрачной слизи, тентаклевого монстра (весь класс дружно договорился больше никогда не говорить об этом), антропоморфного кролика, а позже даже антропоморфного кота, самого настоящего барана, не говоря уже об Изуку "версия из средней школы" и Изуку "версия из будущего", закинутых из соответствующих временных линий, и это даже не упоминая Изуку в виде декоративного кактуса.       И каждый раз его преображение случалось по причине очередного неудачного инцидента с причудой.       Просто Изуку и его дерьмовая удача.       Деку в женском обличии не шел с этим ни в какое сравнение, поэтому Кацуки не был впечатлен.       В отличии от его тупых одноклассников, которые сгрудились вокруг Изуку плотным кольцом, заставляя парня в обличии девушки переводить взгляд с одного человека на другого. Зеленые растерянные глаза с надеждой посмотрели на Кацуки, как раз собиравшегося отойти от двери и направиться мимо столпотворения к своей парте. – Каччан! – прокричал Деку незнакомым тонким мелодичным голосом, заставляя Кацуки поёжиться – этот звук просто казался ему чужим и незнакомым. – С добрым утром. – Ага, – проворчал Кацуки. – Вижу, какое оно у тебя доброе.       Изуку просиял и с радостью, как показалось Кацуки, выскользнул из окружения друзей и, подпрыгивая, вместе со своими новообретенными грудями, которые теперь, казалось, жили своей жизнью и подчинялись собственным законам гравитации, бросился к нему. Кацуки почувствовал на себе множество неодобрительных взглядов и почти неосознанно принял еще более угрюмый, чем обычно вид, будто бросая им невысказанный вызов. – Попал под причуду, – произнес Деку почти виноватым тоном, тем не менее так тепло и солнечно улыбаясь Кацуки, что тому на секунду захотелось зажмуриться, как если бы он смотрел на солнце. – Догадался, – проворчал Кацуки. – Ты сегодня вдвойне уродливее, а еще у тебя грудь до самого носа. – Именно! – воодушевленно прощебетал Изуку, ничуть не обижаясь. – А еще они заставили меня переодеться и… накрасили, – упавшим голосом произнес он, отводя взгляд.       Кацуки не мог отделаться от чувства, что это почти звучало как жалоба и вдруг испытал странное желание спрятать и защитить ботаника.       Рядом тем временем уже вновь возникли девчонки, которые с восторгом начали ворковать над Деку и обсуждать, как еще они могут его принарядить, но Кацуки смотрел только на то, как Изуку неловко ерзает и хмурится, явно не особо довольный своим положением, но не желающий расстраивать друзей.       Женское лицо или мужское, он прекрасно видел, насколько неуютно себя чувствует Деку.       Обычно его это не особенно волновало. Если Деку не может сказать "нет" или приказать назойливым одноклассникам отъебаться, когда нужно, то это его проблемы, в конце концов. Кацуки знал, что этот парень может защитить себя, если захочет.       Но сегодня все они создавали слишком много шума, и это банально раздражало. По крайней мере, этим Кацуки предпочитал оправдывать себя в тот момент. – Урок скоро начнется, хватит крутиться вокруг этого неудачника, – рявкнул он, заставляя сгрудившихся вокруг Деку ребят подпрыгнуть, затем схватил Изуку за руку и потащил к их местам. – Завалитесь уже, – произнес он, толкая Изуку за свою парту и грузно падая на свой стул.       Одноклассники, поколебавшись, тоже начали расходиться по своим местам, громко ворча что-то о том, что "Бакуго опять убивает всё настроение". – Спасибо, Каччан, – послышалось позади. – Тц. Сделал это не для тебя, – проворчал Кацуки не очень убедительно. – Я знаю. Всё равно спасибо, – рассмеялся Изуку.       Его смех тоже звучал странно и незнакомо, и Кацуки вновь почувствовал, как его настроение немного упало.

***

      С этого момента Изуку буквально приклеился к его боку, неосознанно прижимаясь к нему каждый раз, когда кто-то из класса пытается подкрасться ближе, а Кацуки в свою очередь награждал смельчаков угрожающим взглядом или парочкой-другой крепких слов, которые заставляли их в итоге сдаться и отступить. В отличии от Деку, он делал это вполне осознанно – кто бы что ни говорил, Изуку обычно не беспокоил его без крайней нужды или веской причины, по крайней мере, тактильно, и если уж болван откровенно цепляется за него, игнорируя связанные с этим опасности, значит, ему действительно некомфортно.       Забавно, что прочие одноклассники дружно приняли его поведение за внезапное собственничество и взявшуюся из ниоткуда симпатию к "фем-версии Деку", хотя это была чушь собачья. Собственником Кацуки был всегда, а обращение Изуку в девушку – последнее, что его интересовало в принципе: Изуку оставался для него Изуку вне зависимости от его пола.       Так или иначе, но во время обеда оба они, не сговариваясь, направились на крышу. Когда их коробки с бенто оказались наполовину съеденными, а Деку начал выглядеть более расслабленным, Кацуки наконец-то задал вопрос, который интересовал его с самого утра: – Что вообще заставляет тебя так напрягаться? Однажды ты практически весь день просидел в горшке, буквально будучи растением. Неужели это может быть хуже?       Изуку немного оттянул нижнюю губу двумя пальцами, в привычном жесте, означающем то, что он погружен в размышления. – Я… это сложно объяснить. Когда я был растением, мне всё равно сочувствовали, потому что это было непросто. Сейчас они относятся ко мне так, будто то, что я внезапно стал девушкой – это какое-то веселое приключение. Но я всё еще тот же парень внутри, каким бы женственным я иногда ни казался людям. И всё это… – Изуку обвел своё тело руками, делая неопределенный жест. – Довольно некомфортно. Тело болит и вообще кажется странным, потому что у него никогда не было таких форм: я будто новорожденный в теле взрослого, и не совсем понимаю, что к чему. Я не понимаю, как девушки живут с этими штуками, – его руки нерешительно зависли над собственными грудями, – всю жизнь. И… отсутствие некоторых частей тела, – покраснев, добавил он после некоторого размышления, – и появление других – довольно странно и пугающе. Я словно… не знаю, заперт где-то в чужом теле и я не уверен, насколько мне это вообще нравится. Прости, я слишком много болтаю?       Кацуки не был уверен, что люди видят Изуку особо женственным сейчас, на его втором году обучения в ЮЭЙ – не с той фигурой и мышцами, что он успел нарастить, но он догадывался, что Деку мог получать подобные комментарии в средней школе – когда его тело было куда более худощавым и тонким, а круглые мягкие черты лица заставляли его казаться более изящным и нежным, чем большинство других парней. Учитывая, что над ним тогда насмехались за всё, что только можно (как будто одной только беспричудности было бы недостаточно) – некоторые из этих комментариев вполне могли закрепиться в его памяти.       Кроме того, Кацуки знал, как, вероятно, и сам Изуку, что некоторые люди любят пренебрежительно отзываться подобным образом о склонности Деку плакать в особо эмоциональных ситуациях, но не был уверен, насколько это волнует самого Изуку. – Ты всегда это делаешь, – пожал плечами Кацуки, отвечая на вопрос. – Болтаешь, я имею в виду. Не знаю, почему это должно останавливать тебя сейчас. Тем более если тебе нужно выговориться и всякое там дерьмо. Был бы чертовски зол сам, если бы у меня выросли дойки, исчез хер и пришлось бы еще при этом иметь дело с виноградным извращенцем. – О боже, не напоминай, – простонал Изуку, закрывая лицо руками. – Я еще никогда не был так близок к убийству, как сегодня утром, когда он попросил "дать пожамкать по дружбе".       Кацуки приподнял бровь: – Что он сказал еще раз?! – спросил он, сам толком не уверенный, хочется ли ему разозлиться или рассмеяться от этой информации.       Изуку посмотрел на него с чистым отчаянием в глазах. – Моя жизнь никогда не будет прежней, Каччан. А вот жизнь Минеты-куна сегодня буквально висела на волоске: Очако, можно сказать, спасла его, когда отправила парить под потолком на несколько минут.       Несмотря на то, что слова звучали как шутка, Кацуки чувствовал, что по крайней мере отчасти Изуку говорит серьезно. – Всё настолько плохо, задрот? – Я не уверен, что мне нравится, что люди внезапно начинают смотреть на меня иначе только из-за того, что у меня вдруг изменилась внешность и появился другой набор… гениталий, – закончил он, слегка замешкавшись на последнем слове. – Девчонкам это, похоже, кажется ужасно веселым, а некоторые парни бросают на меня странные взгляды. Я имею в виду… очень странные. Каччан, мы регулярно переодеваемся вместе в раздевалке, я не хочу вспоминать о том, как Каминари пускал слюни, пока безуспешно пытался разговаривать со мной, но обращался вместо этого к моими грудям.       Кацуки не сдержался и фыркнул, пытаясь скрыть смех ладонью. Он не стал разрушать иллюзии Деку, говоря, что если он не замечает заинтересованных взглядов в свою сторону, еще не говорит о том, что люди "не пускают слюни" на него в обычные дни.       Просто придурки были куда более тонкими, а Деку куда менее внимательным и настороженным.       Изуку бросил на него осуждающий взгляд. – И тут я открываю ему душу, - вздохнул он в притворном горе. – Да брось, ты бы не сидел тут, со мной, если бы тебя действительно это задевало, – парировал Кацуки, как будто это в тайне не доставляло ему удовольствие, толкая его в бок. – Кстати, действительно. А почему ты собственно сидишь тут, со мной? – спросил он, слегка подразнивая.       Изуку, этот мелкий смышленый паршивец, слегка склонил голову: – Уместнее было бы спросить, почему ты тут, со мной? Обычно ты обедаешь с друзьями.       Кацуки легонько шлепнул его по голове. – Потому что я хочу, идиот. Настроение у меня такое, – Изуку бросил на него скептический взгляд. – Заткнись.       Деку только рассмеялся в ответ. Кацуки поймал себя на том, что женские голос и смех из его уст по-прежнему звучат странно, но он достаточно привык к ним, чтобы начать игнорировать. – С тобой легче, потому что ты… не знаю, относишься ко мне как обычно, – ответил всё-таки Изуку после небольшой паузы.       Кацуки тоже ответил не сразу, прикидывая, насколько откровенным ему стоит быть, прежде чем махнул на всё рукой. К черту всё. – Я отношусь к тебе, как обычно, потому что ты уже нравишься мне, какой ты есть – во всех смыслах, – отозвался он. – Но это не значит, что остальные надоедливые идиоты хуже и не знают, что внутри этого тела ты остаешься самим собой. Ладно, за исключением может быть виноградного извращенца, но его мозг в принципе отключается сразу, как только в поле зрения появляется нечто отдаленно напоминающее женскую фигуру. Для остальных твоё превращение – это возможность увидеть тебя с новой стороны. Это не говорит о том, что их что-то в тебе не устраивает: просто все они любопытные болваны, которые в восторге от возможности повозиться с тобой. Одним словом… с сиськами или без, ты всё равно остаешься Деку, – добавил Кацуки, стараясь звучать небрежно.       В его уме последняя реплика звучала куда более насмешливо, но когда Кацуки произнес эти слова вслух, они прозвучали почти с нежностью. Ну и чертовски постыдно и невпопад, надо признать.       В любом случае, вся эта небольшая речь, если подумать, звучала настолько близко к признанию, насколько это было сейчас для него возможно. И что-то подсказывало ему, что Изуку со своей стороны похоже прекрасно его понял. Его глаза потеплели, румянец на щеках стал чуть гуще, а на губах появилась небольшая задумчивая улыбка. – Спасибо, Каччан, – произнес он тихо. – За что это? – нахмурился Кацуки. – За то, что всегда видишь во мне меня, – отозвался Изуку, внезапно подался вперед, оставил едва ощутимый поцелуй на его щеке, быстро прошептал ему несколько слов, прежде чем вскочить и броситься прочь.       Кацуки замешкался, потому что едва не подавился воздухом, и был слишком занят, попытками вспомнить, как дышать, а когда наконец-то пришел в себя, Изуку рядом уже след простыл.       Он не мог поверить, что сказанные скороговоркой слова: "Ты мне тоже очень нравишься, Каччан – во всех смыслах", – ему не послышались.       Кацуки мысленно дал себе обещание, что он обязательно заставит задрота сказать их еще раз – тогда, когда он вновь вернется к своему обычному виду.