Сгореть заживо

Школьники жестокие ребята, немного мерзкие, а ещё до ужаса мстительны. Юра на себе это прочувствовал во всей красе. Когда синяки появляются под рёбрами, а ебланы ядовито улыбаются глядя на него, уже воспроизводя в голове сцену избиений, прокручивая, как на пластинке. Он неплохо дерётся, но «неплохо» недостаточно, когда их четверо. Четверо уёбков из одиннадцатого Б, в котором учится и Никита. Юра на год младше и учится в другом крыле, так что пересекаются они крайне редко, если только не специально встретиться. Поэтому и рассказывать о своих проблемах не приходится, хулиганы по лицу не бьют, а Юра запросто закроет отпечатки боли мешковатой одеждой. Кажется синяки становятся ожогами, когда мрази прожигают взглядами, но им это нравится, они сжигают Юру заживо. Сегодня Никита в портфель подкинул уже привычное «Я тебя люблю, чухан ёбанный» на бумажке. Они не встречаются, ну только если шуточно, но такие приятные вещи вошли в привычку, хоть Юра и яро протестовал против того, чтобы ему так часто признавались в любви, ведь гиперболизированно показывать кисейную барышню ему нравится до дрожи, особенно, когда Никита подхватывает его под спину, ловя его «обморок». Хотя Никита не очень тактильный. «Чухан ёбанный» сильно Юру не смущало. Мама о некоторых стычках знает, но не придаёт им сильного значения. Иногда психологи они только для чужих, собственные дети в их состав не входят. У неё бесконечные сессии с людьми, много работы и того, что обычно не появляется у состоятельных и независимых людей. Ну как некоторые долги, которые она скоро точно закроет. И обратит внимание на состояние Юры.

***

В туалет заталкивает один, другой берёт за щёки улюлюкая перед камерой, которую держит третий, четвёртый стоит на шухере. Компания у них дружная, короче, да вот Юре от этого не лучше. Он стыдливо пытается вырваться из чужой схватки и отвернуться от объектива. Телефон кстати неплохой, а значит на видео получатся прекрасные кадры, на которых Юре предстоит вытерпеть такое унижение, какое не испытывал ни один человек на всей планете, как думал сам Войтовецкий. Первый удар — простой подзатыльник, всего-то подзатыльник, стерпеть можно. — Посмотри в камеру, мразь, в камеру смотри! — Кричит третий, подмахивая рукой, запугивая. — Ты не понял, блять? В камеру, уёбок, сюда! Или ты не просто слепой, но ещё и тупой? Он ногой пихает под рёбра, будто выжигает одним ударом кровяные подтёки, а второй хватает за волосы, сжимая кулак до побеления костяшек и направляет лицо в камеру. — Ну какие цацки! Цепочка — высший класс, где достал? Где и обычно — на помойке? Они злобно хихикают, проверяют на прочность, как долго хватит, чтобы не зарыдать. Юра не неженка и он правда старается не быть терпилой, но когда тебе подставляют нож к горлу, становится, мягко говоря, не по себе. Тот, что с камерой берётся за цепочку, наматывая на кулак, вырывая хрипы изо рта, Юра не прочь повеситься, но явно не на кулаке уебана, который всё крепче сжимает горло железной цепью на шее. Нужно сделать пунктик: не надевать в школу украшения. Второй резко отпускает волосы на затылке, Юра отшатывается и припечатывается к стенке спиной, радуясь, что портфель он надел нормально, а не на одно плечо, он рад ещё, что не головой стукнулся. Наконец ему позволяют дышать и отпускают цепочку. — А что это ты портфельчик на спине таскаешь, принцесска? Давай мы поможем! Отсортируем всё лишнее. Юра уже не разобрал, кто это сказал, такое ощущение, что говорит один, а подхватывают все и это эхо мерзких смешков отзывается ударами по черепной коробке. Юра такой подставы от себя же не ожидал. Собственная голова начинает болеть от громких звуков, урывая себе частичку мразотсва, которого Войтовецкий никак не мог себе представить. Он стоит спиной к стене, пока что рюкзак они взять не могут, Юра не даст. Первый недолго думая бьёт по животу, заставляя согнуться пополам от боли. — Сволочи! — Только и удаётся прошипеть на эмоциях. Они срывают портфель со спины, выгибая руки до боли. — Мы? Сейчас мы немного покапаемся в твоих вещах, может и у тебя ништячок какой найдём. Или ты не хочешь? Ну можешь нас попросить, мы тогда может быть и передумаем. — Вальяжно говорит третий с телефоном, разводя пальцами на экране, приближая к Юриному лицу, а потом и к болотному портфелю. Ни один цвет так хорошо не передавал чувства сейчас. Хотелось вопить от ужаса, исчезнуть навсегда, спрятать лицо от грёбанной камеры. Всё, лишь бы больше никогда не учавствовать в этом унижении. Хорошо, что больше никого тут нет. И быть не должно. За капюшон тянут назад, из-за чего Войтовецкий плюхается на задницу, отбивая и её до синяков. Из рюкзака летят на пол все тетради и учебники, обречённые валяться на грязной плитке. Юра закусывает губу от жалости к собственным вещам. Летит и телефон, за ним записка. Блять. И, конечно же, они первым делом берут её, это то ли ирония судьбы, то ли наказание за какие-то грехи из прошлой жизни. Если бы его избавили от этого за молитву, он бы стал самым искренним проповедником. Но пока бог никак себя не проявлял, так что и верить в него не очень-то хочется. Хочется спиздить ружьё и прострелить кому-то бошку. Прострелить бошку этим сукам. — Ничего себе, смотрите-ка! Давайте, я читаю: «Я тебя люблю, чухан ёбанный», — Они в голос засмеялись, а я хотел сгореть до тла, но они уже этому поспособствовали. Их смешки подобны плевку, они такие же гадкие и после них хочется помыться. Тот, что читал записку опускается на корточки и смотрит прямо в глаза, хочет растоптать словами, пока третий делает параллельно видео несколько фоток, папарацци хуев. — Ну чел не ошибся, но немножко приврал, ты же понимаешь, что тебя любить невозможно? Ну давай на чистоту. Выглядишь, как уёбище, мы и относимся к тебе, как к уёбищу. Четыре глаза, а всё равно нихуя не видишь. Войтовецкий хочет ему втащить, но держится. Если ударит, то пощады может не ждать, они сильнее. — Чё молчишь, обиделся? На правду не обижаются! — Гогочет первый, а у Юры на сердце такая горечь, он им сдачи дать не может. Он продолжает молчать, но уже из-за кома в горле, который он таким усилием в себе сдерживает, что становится страшно, если откроет рот, то заплачет как дитя, разрыдается на глазах у этих скотов. — Слушайте, а у меня идея есть! — третий передаёт телефон второму и начинает снимать ремень. — Давай-ка ты мне отсосёшь. Юра испуганно уставился на него, не в силах сдержать страха. — Да я пошутил! Что ты глазки вылупил? Помнишь, как твоего кента старшак избил ремнём? Какой это был класс? Хотя не важно. Ну так вот… Войтовецкий видит эту огромную железную бляшку на ремне и, кажется, хочет сдохнуть сам. Но он продолжал молчать, нельзя плакать раньше времени, он выдаст себя с потрохами. Ремень у третьего в руке натягивается он замахивается, Юра дёргается, чувствуя, как сердце пробивает грудь своими быстрыми ударами. Это была шутка, замах пока не правдив. Но стоило только об этом подумать, как первый удар приходится по голени. Юра вскрикнул, закрывая лицо предплечьями, прикрывая затылок, парень трясся от боли и страха, чувствуя, что сегодня он точно будет хромать. Второй удар прямо этот чёртовой бляшкой по плечу, будто пронзили копьём, боль острая и остатком уживающаяся в теле, Юра сворачивается калачиком, пока слёзы неконтролируемо стекают по щекам. Он знает, что его снимают, он знает, как льстит своими всхлипами этим тварям, он знает, что ему это видео скинут в личку, если не сегодня, то завтра. И ему адски больно, и на сердце и от глухих ударов. А третий ведь так старается: заносит руку повыше, беря нехилый размах, старается попадать по болевым точкам, делает всё, чтобы Юра плакал от боли. Скоту это нравится, он удовлетворённо, чувствуя всем нутром, что он выиграл, обнажает клыки. Юра даже не пытается прикрыть места ударов, он закрывает лицо, лишь бы они не видели заплаканных глаз. Ведь видеосъёмка идёт, а увидеть себя таким не хочется гораздо больше, чем получить синяк на месте, которое никто не увидит. Казалось, что его просто убивают. В голове только кровавые сцены смерти, где его кто-нибудь найдёт в туалете и расплачется. Вряд ли всё будет именно так, всё-таки вряд ли кому-то будет грустно от его смерти. Возможно, Никите. А так больно, так больно. Вскоре адские рыдания сменились на мычание, граничащее с вскриком. А ведь этот подонок не замедляется, лупит без продуху. — Чел, ну всё, нормально уже, пойдём. — Да ладно вам, пацаны. Поебать на него. — И ещё один глухой шлепок, железкой по лопатке. Слышны только истерические всхлипы, и отчаянное желание втянуть побольше воздуха. Грудь взмывается быстро, Юра немного кашляет и трясётся. Но они уходят, быстро шуршат ботинками и хлопают дверью в туалет, оставляя наедине с собой. Войтовецкий даже не пытается двигаться, просто ждёт, что его кто-нибудь найдёт, отогреет и скажет, что эти ребята чмошники, которые самоутверждаются за счёт других. Невесть сколько времени он пролежал вот так, собираясь с силами. Хотелось просто сбежать, взять пистолет и расстрелять их всех, а потом сдохнуть самому, сдохнуть от того, как ему, блять, было прекрасно от всего, что он сделал. Но кто-то входит, обрывает мысли, как нитки и толкает несильно рукой, желая достучаться. — Ты чего тут лежишь? Юра-а! — И Войтовецкий тяжело разлепляет веки, слипшиеся от слёз и того, как сильно он жмурился от боли. Дышать ещё тяжело, а перед ним на корточках Никита, беспокойно оглядывая клубочком свернувшегося Юру. Он не отвечает, закрывает глаза снова, налаживая дыхание, всё ещё вздрагивая от судорог, которые, как электрический разряд проходятся по всему телу.

***

— Плохо стало просто, паничку словил. Я экзаменов боюсь, пиздец! Ты представь, я в десятом классе, а через год уже всё — практически судьба моя решается. А туалет такой мрачный, я сел, ну как-то само захотелось поплакать, порешать у себя там вопросики в голове. Заебала эта ебатория, короче. Не переживай, справлюсь. — Легко придумывает оправдание Юра. Слова слетели с языка, как по маслу, пока в голове только ремень и адская боль. Это заставляет на секунду сжать веки, чтобы попытаться откинуть эти мысли. Никита запросто верит, игнорируя раскиданные вещи, и рассказывает о том, как он готовится и о том, что совсем не стоит волноваться, Юра не слушает. Теперь в школу идти будет невозможно, как если бы на каждом шагу могла поджидать мина, убивающая неожиданно и кроваво. Умереть не страшно, страшно не умереть сразу. А дома только поцарапанные обои и холодная ванна, в которую Юра забирается, даже не включая воду. Просто «на полежать» прямо в одежде. Но твёрдая поверхность отдаёт болью на лопатках и синяках, расцветающих всё ярче и больше. Поэтому приходится встать и уйти. Хотя тут гораздо лучше, в ванне тихо и ты можешь уединиться, абстрагироваться от людей, не понятно каких, ото всех, наверное. Дома плохо, ведь из маминой комнаты доносится чей-то голос из динамиков ноутбука, и этот «чей-то голос» говорит о чём-то гораздо более значимом. Обидно. Наверное, Юра слишком типичный подросток, раз так сильно сдерживает на глазах слёзы от всего-то маминой работы. Юра хлопает входной дверью специально, чтобы мама точно знала, что он ушёл, это был маленький протест, который, впрочем, никто не поймёт. Войтовецкий бродя по улицам поздно вечером не может не думать о том, насколько он мерзок. Плевать, что он не виноват, он не может даже осмелиться дать сдачи. Подонки хотят сжигать заживо и закапывать в землю с дерьмом, они уже работают лопатами. Почти закончили, осталось чуть-чуть. Хочется поговорить с кем-то, написать, блять, что ему нужна помощь, что он не может дышать, что кожа обугливается с каждым плевком в спину. И он пишет Никите. Я ты мне нравишься 20:46 Я реально без шуток 20:46 Никита читает и не отвечает, Юрин труп хочет, чтобы его сожгли снова. Теперь в агонии чувств, пусть сделают хоть что-то. Войтовецкий жаждет спасения, но получает отказ, не успев спросить. Он спрашивать и не умеет, он хочет, чтобы его любили. Боль проходится по спине лезвиями от папиной бритвы, которую Юра видел только в глубоком детстве. Юра ложится на скамейку и тупит взглядом маленькое деревце, готовое в любой момент сорваться от порыва ветра. Но ветер сегодня не придёт, он по прогнозу завтра, сегодня только лёгкий сквозняк. Пока растение должно жить, до пяти утра оно продержится. Телефон вибрирует и освещает экран. Кто-то написал, лишь бы Никита... А это только видеозапись. Видеозапись, где его использовали, как куклу, где он не имеет права заплакать, где они засы́пали последнюю горсть земли. Юра идёт домой, на лифте поднимается на последний этаж и дальше по лестнице на крышу. Он уже мёртв, а мёртвые не умирают вновь. Погребённые уж тем более. Но это всё неважно, когда звонит мама, а Юра уже не берёт и не верит. И его распластавшееся на асфальте тело найдёт кто-нибудь из тех мразей, ну или Никита. И кто-нибудь точно расплачется и пожалеет обо всём, даже если он не знает Юру в глаза.