Немного дольше
15 сентября 2022 г., 18:27
Альберу глупым незачем притворяться, незачем прятать маски под кожей, вырисованной гниющими предрассудками.
Кто ты? Кто ты, чтобы выставлять меня проигравшим?
Потратившим жизнь на сказку, обреченную не быть явью.
Кейл знает, что он. Эльф, танцующий в песках маны черной, собирающий черепа у могил и нашептывающий горе трупам.
Один шаг вперед. Взгляд карий трезв, осколками режет под кожей пульсирующее сердцебиение. И три назад — от правды, от опасности, от дробления костей чужой изворотливой падшей грязью.
Спасти людей и прикинуться идиотом.
Сыграть в мусор и заставить кронпринца умолять о своей пощаде.
Необъяснимо и беспощадно.
Уродливо и безобразно.
Как он сам. Был бы Альберу чем-то другим, где-то не здесь, когда-либо еще, и не имел бы значения флакон с черной маной, выставленный перед его лицом. Но он напротив, сам ближе к Дьяволу, обещающему молчать, и больше всего это походит на смехотворную плоскую шутку, преисполненную слащавым фарсом.
В их театре лишь двое: кукла и кукловод, и Альберу давно валяется на сцене под светом блик, брошенный, осужденный, открытый миру, из которого сейчас только пустота одна и способна аплодировать тишиной, заглушающей его горький молебный тон.
У мастера швов постановка секунд на пять, где в каждой он изображает из себя законченного идиота.
Мой Великий Король, я принес кровь Дракона, чтобы вы добавили ее в чай.
Кейл ведет себя именно так, вульгарно и простодушно, долги собирая под ворот рубашки и подставляя горло.
Перережь его. Изнежь.
Поцелуй.
Альберу ухмыляется ядовито, поступая почти идентично: распуская язык, узелками сплетенный с детства. Нитки непослушно болтаются на запястьях, оторванные от мотков, укатывающихся под двери запертой и закуроченной секретной комнаты. В ней таят буквы, на камне, что призван обратить вспять любые его попытки, любые его надежды и яростные страдания.
Кто-то противоречит им, в душу бросает, что это — чушь, и он делает вдох, доверяя свое существование незнакомцу, чьи губы вылизаны вином, локоны — родной кровью. Глаза выколоты в красных искрах, ползущих лениво вместе со взглядом вниз, опускающимися от колен до лодыжек упавшим теневым маревом.
Кейл выворачивает наизнанку, ломает и возвращает жизнь из сломанного, раздробленного мяса, спицами навязанного костям, — шедевра, созданного маной, фальшью и зеркалами.
Оцененное каждым искусство, и он рвет бесценное полотно.
Кейл порождает дрожь, и Альберу вспоминает свои руки на чужой талии, стянутой дорогой тканью, податливость узких покатых плеч и выверенное объятье.
Ближе.
Напряжение, превышающие сопротивление неизвестности.
Его дерет на части благоразумие, оставляя здравомыслие стонать выжидательно на кончиках онемевших пальцев.
Кейл улыбается. И это сводит его с ума.
***
Стекло, магические пасы и отражение — сколько не прячься, ничего у тебя не выйдет. Лик красной луны на его вопросы отвечать не желает, уклончиво ласкается в словах, заставляя стекать ответы в пропасть. Пропасть между встречей и ожиданием. Альберу ощущает волнение, покалывание незаметное, когда Кейл — чужой и беспристрастный — называет его красивым, и, черт, нечто тянет его к земле, рождая прихоть быть ему подходящим. Соответствовать заводи вечной баланса хрупкости и жестокости, быть нужным в деталях ничтожных, ножом заточенным, сглаживающим углы, копьем, прорезающим на отвергнутых руках вен сети, ниспосланные молитвы о неудачах в сердцах продолжать еще колотиться. Как и всему своему Королевству. Он сообщает о Тунке, изучает плавный наклон головы, задыхается от блеска чернильной плоти, запрятанной под веками секущем корявым жестом тонкого очарования. Альберу ничего больше не говорит. Через месяц он все еще ждет ответов, покорно раскладывая информацию на часах, достойную хоть грамма его внимания, но не получая взамен ничего, абсолютную пустошь на грани снов. Посреди ночи, в одиночестве полном Альберу стягивает запястья нитями, замарывает слова в дурацкое сообщение, принадлежащее спящему существу. Мой Великий Король, я обошел мир, потому что мне было скучно. Альберу думает, что это весело, что Джунгли, Брек и Виппер теперь затянуты в их болото — кровавое полотно будущих разрушений, и главный здесь тот, кто игнорирует успешно все его чувства. Кислота пожирает мозг, но так и должно быть у эльфа темного, не запрятанного под землю, а выцветать в не свои краски оставленного под солнечным куполом лицемерного обожания. И Альберу падает вниз, изучая потолок забытых за время в Империи узоров лепнины и незапыленного почти плинтуса. Его разговоры с отцом бесполезны, планы, что карточный домик, от одного лишь дыхания исчезают, отпечатываются призрачными следами на искусственной сетчатке глаз. Альберу один. Альберу не знает, что ему нужно сделать.***
Ему нравится Кейл в форме главнокомандующего, даже если самому Кейлу не нравится факт ее бренного существования. И он мог бы вечно и вечно смотреть, как аристократы содрогаются под затопленным злобой взглядом и выдержанным раздражением. Он чувствует трепет, и это — плохо, его больное эго тянет усталые руки, желая вырвать душу, разрезать ее на ленты и связать Кейлу шарф. Но Кейл абсурден — ему холодно, он голоден и слишком трезв, — несет чушь про каких-то солдатов, когда Альберу прямо здесь готов за него помереть. Что ты вообще делаешь? Альберу проглатывает вязкую, кислую злость. Скажи мне. Его сковывает тревога, в каждой клетке, прошибленной миражом выученного хладнокровия. Он не может до него дотянуться, кто почти всегда так далеко, за искаженным изображением остывшего поля боя. Альберу просто хочет, чтобы Кейл позаботился о себе лучше. Темные глаза тонут в бликах дня, ленивый взгляд устремляя из-под ресниц. Бледный лик отворачивается, осыпанный тенью листвы, шумящей от влезшего в крону ветра. И скоро земля закрывает небо, молнии топят воду, и буря цветет в алых и алых тонах, раскалывая его на части. Альберу думает, что все же глуп. Что, наверное, он не может сделать ничего для Кейла, чтобы тот наконец-то его послушал. Кейл заявляет ему в лицо о собственной смерти, словно нормально без вопросов вот так отпустить и, возможно, не встретить. Уйти и оставить Альберу позади. Что это? Альберу один в привальной палатке у разрушенной пустоты. Его сердце скручивается, нытьем детским вскрывая рот, вырывая набор неразборчивых звуков, напоминающих угнетенное грубым всхлипом проклятье. Он не слышит себя, что-то рушится, ломается, как под взмахом руки главнокомандующего и его расслабленным легким жестом. Что-то ломается. Альберу отстраненно рассматривает пол, пытаясь унять дрожь, охватившую плечи, сцепившую шипастой проволокой позвоночник до самой шеи. Драконы не имеют значения, Империя не имеет, война в собственном Королевстве — уже почти, пока разум грызет ужасом отсталым на дне богомерзкой пропасти. Пропасти между встречей и ожиданием. Альберу ведет ногтями вверх, сдирает забыто с костяшек кожу вместе с паутинной тканью сырых перчаток. Он горит, потерянный и больной. Надо дышать, а как? Он будет ждать. Снова. Немного дольше. Почему ему никто не напомнит как?***
Не сегодня. Он считает часы, апатично-бесчувственные секунды прокладывают в мозгу путь к алкающей безысходности. Чернильница падает на стол, заливая документы исписанные бездной живой тоскливо, шепотом умоляющей все оставить. День. Его главнокомандующего нет всего день. День. Всего день. Два. Три. Четыре. Бумаги летят в сторону. Альберу обреченно вздыхает, бросая мутный взгляд на средство для видеосвязи. Мой Великий Король, я умираю, вы находите это печальным? Кейл не отвечает, Альберу получает запись. И она превращает его в труху, потому что Кейл очевидно страдать любит, Кейл целует смерть вместо Альберу, и Альберу ненавидит, как ненавидит стекло фундамента, растрескавшееся в теле, что дарит тепло ласкающееся прикосновением нежным к его рукам. Нитки тянут улыбку на плачущее почти лицо. Давай, изувечь себя. Что тебя остановит? Мысли скрипят затертыми дырами, в голове ржавчина сыпится с полок, на которых, что ни книги — переполненные тетради с просьбами остановиться. Альберу хочет, чтобы Кейл прекратил. Альберу хочет, чтобы его послушали. Альберу в очередной раз наблюдает за безмолвной болью, и молча сходит с ума.***
Он проклят, отринут Богом и ползущим за ним неотрывно светом, падающим на монстров, разрывающих тонкую кожу и сжирающих мясо со сколотых торчащих ребер, но светом, которого он с рождения не достоин. Его наказание — пялиться вечно в затененную полутьму, на лицо бледное с глупыми мечтами, тупыми невыносимо и никогда не сделать их явью. Альберу так хотел бы, хотел бы его спасти, но он не может. Не может. Он падет настоящим в Ад, где Солнце выжжет ему глаза за то, что он посмел так долго смотреть на мир — и возжелал править им. Забрать то, к чему не имел права даже прикоснуться. Ваше Величество. Мой Великий Король. Он сжимает простыни, эту дурацкую наволочку, раздирая ее в руках, втирая в глаза и подавляя тщедушный всхлип. Дневной свет режет его разум, что-то на грани чистого сумасшествия, когда слезы беззвучно текут по холодным щекам, а губы расходятся в немом рыдании, и портьеры бездушно колышаться, оставляя Альберу сидеть в одиночестве, вжиматься лицом в дорогую ткань и задыхаться. Если он должен оставить трон. Если он должен покинуть мир. Если он что-то может. Его иллюзорные кукольные стекляшки скользят по вечно спящему, спящему уже чертовы три недели, и Альберу не может не ненавидеть абстрактное нечто, что заставляет его оставаться здесь собой беспомощным, не приносящим никому облегчения, наблюдающим за трепетанием век, и он готов погрязнуть в холодной пропасти. Пропасти между. Дыхание дрожит, жгутся искусанные губы, и он мечется в собственных ладонях, распарывая ногтями кожу. Если бы он мог молить. Если бы он мог желать. Ломаться в стенах пропасти изувеченного ожидания, безбожно скуля в своем падшем немилосердном отчаянии. Проснись. Я умоляю тебя. Проснись. Его голос тает ошметками хриплыми на руках, измазанных слезами солеными по обреченной реальности, и сердце истерически рвется в груди, раскраиваясь болью непереносимой в мучительные неразборчивые слова. Ваше Величество. Кейл должен очнуться. Всего на мгновение он молит о чуде, надежду заглатывая в воспаленную глотку. Пожалуйста. Он слышит смех за окном Имперского замка. Детский смех, радующийся лучам Солнца над падшими развалинами беспросветной тьмы. -Кейл,- Альберу не видит перед собой ничего, кроме красных губ, вылизанных вином, и локонов спутанных, измаранных ссохшей кровью,- ты конченный ублюдок, знаешь? Пожалуйста. Но Кейл молчит. Альберу поджимает губы, его трясет лихорадочно, и он смотрит замыленным взглядом в пол. Светлые линии чертят зигзаги на дорогом паркете. Конечно. Не сегодня. Кейл молчит. Мой Великий Король. Альберу не может остановить себя. Слезы выжигают ему глаза. Ваше Величество. Альберу хочет увидеть Кейла. Хочет, чтобы Кейл посмотрел на него. Он отпускает простынь, снова прячась в ладонях, скуроченный и обезображенный на кривом деревянном стуле. Конечно. Просто не сегодня. Альберу захлебывается в слезах. Пожалуйста. Его мгновение длится еще чуть-чуть. Еще и еще. Снова. Альберу грустно, но Альберу думает, что это нормально — сходить с ума. Кейл научил его лучшему. Свет скользит в тень, следуя за закатом. Не сегодня. Снова. Немного дольше. Альберу смотрит на Кейла, но Кейл молчит. Конечно. Он усмехается тихо, переводя взгляд в пол. Может быть, немного дольше.
