Мальчик

Мальчиков всегда учат не плакать и не показывать чувств на публике. Ты всегда сильный и мужественный. А вечером надеваешь мамину юбку и красуешься перед зеркалом. В школе на рюкзаке ты носишь значок с флагом особенным, за который тебя бьют за школой, было пару раз, когда тушили окурки об ноги, и на том спасибо. Всегда одна и та же компания: пацан с каре, какой-то с вечно насмехающимся взглядом и цепью на шее, какой-то придурковатый, с громким противным смехом, и самый милый из них — русый. До жути сильный. Тебя будут бить за просто так, за то, что мальчиков любишь, а не девочек, не скрываешь, что целовался с пацаном из параллели. У милого самые человечные глаза из всех. Он после уроков остается и у класса, и ждет Серёжу, чтобы провести до дома. Они начали общаться еще недели две назад, когда Ваня подошел извиниться, а Сережа не мог не простить. Дружить и общаться со своим абьюзером проблематично, оба знают. «Я неправильный, не могу любить парней» — Ваня так думал, пока в Серёжу случайно не влюбился. Сережа ему все тонкости и самые больные места рассказал, чтобы тот туда не бил больше. У них отношения, о которых не знает никто. Днем они забитый гей и быдло с параллельного класса, а после — самая настоящая пара. — А чего ты в той компании с ними, если тоже гей? — Тише, Серёж, — рот рукой ему закрывает быстро, будто слова, которые были сказаны, сотрутся из памяти людей рядом, — не переживай, они мне не друзья, я только с тем Лебедевым общался раньше, он меня туда и затащил так-то и тоже не гетеро, слышал от одноклассников, что видели, как он с парнем зажимается в туалете. — Даже так? Ого, ну ты сплетник, конечно, — Бессмертных в плечо смеется и по сторонам оглядывается, — да ладно тебе, всем всё равно, а ты его спрашивал, чё он так делает, если гей? — Не гей он, у него девушка раньше была, до парня этого, геев ненавидит, а с парнем целоваться — норм тема, сам би, а тебя ногами пинал, как последнего. — Мда… такой себе чел. — Ты меня извини, пожалуйста, я не могу не слушаться людей, с которыми общаюсь, приходилось страдать, чтобы самого не били, я правда не люблю людей бить, — русый очень неловко развернулся и потянулся обнять Серёжу, но у того во взгляде зло совсем не читалось. — Бывает, все люди разные, — хоть, может, русый и вёл себя совсем неправильно с тем, с кем потом встречаться начал, но обнимается он так круто, тепло он него исходило невероятное, и очень-очень близко прижимал к себе, что Серёжа его не простить не мог, — а, кстати, ладно ты с ними ходил, а глазками чего так стрелял? Когда злой один раз был, точно помню. — Это… ну, я же должен был страх приносить как-то, ты всегда как бедолага выглядел, тебя жалко было немного, да и Коля нашептывал: «Показывай, что он тут мелкий, ты главный, и ты должен приносить страх», — Пешков от этого смехом зашелся так громко, что учителя, проходящие мимо, косо смотрели, аж слёзы стирать начал. — Капец, как смешно звучит, и ничего я по-бедолажьи не выглядел, вообще-то! Обычный чел, вот он с ногтями крашенными и голубыми волосами больше на неформала похож, я просто светлый и непримечательный. — Может, кому-то там ты и не примечательный, но я тебя заметил, и ты хороший, просто ужас. — Хороший парень хорошо трахается. — Ой, не начинай — Серёжа за спиной опять заходится хохотом, и Ваня тушуется, звенит звонок, заставляя Пешкова вскочить с места. Их отношения — запретное слово, такое, как однополые браки в России, как убийство. Произошло, случилось, — никто не должен об этом знать. Как бы злостно Ваня не стрелял глазами, всё равно после уроков подходил к классу и ждал, чтобы пойти вместе. Как бы он не поддакивал своим дружкам, всё равно обнимал Серёжу бережно и сто раз извинялся за новые синяки на бедрах, которые болели, кстати, очень сильно. Сколько бы Ваня не оскорблял Серёжу в лицо, всё же первый поцелуй украл он. Украл — забрал, не более, чем похитил. Украл, как самое ценное и достойное. И Сережа очень рад был такой краже, смотря Ване в широкую спину в коридоре между классом английского и туалета. Стоял, держа лицо руками и медленно покрываясь розовой краской все ярче и ярче. А перед первым уроком алгебры подбежал со спины. — Вань, ты мне нравишься, — Бессмертных слегка вздрогнул, но за правую ладонь, что на плече его лежала, взялся и поцеловал в костяшки. Серёжа точно ослеп бы от яркой Ваниной улыбки, так сильно он не умел скрывать чувства, да и не надо совсем. — И ты мне тоже. Что скрывать тут, влюбиться проще, чем казалось, а ещё в того, кого видишь чаще, чем свою географичку. Ваня давно ему рожицы строил и грозился убить одним взглядом, и пусть не перестал корчить рожицы и стрелять глазками, но лицо выражало лишь придурковатость, а глаза — томность и любовь. Где-то за окном дворники сгребали листья в кучу, где-то на небе плыла одинокая серая туча, где-то на третьем этаже в туалете Сережа целовал Ваню в губы, упираясь ему ладонями в плечи, всё больше вжимая в окно. Была, кажется, химия, и, кажется, там рассказывали безумно важные вещи для контрольных, но что может быть важнее, чем перебирать русые короткие волосы меж пальцев.

***

За окном третьего этажа тяжёлые капли опадали на асфальт и собирались в небольшие озерца, в которых отражались огни уличных фонарей. Уже середина октября, середина ночи, середина любви. В этой середине, по другую сторону стеклопакета, на подоконнике сидел Сережа и ловил руками дождь, размеренно раскуривая новые сигареты. Тишина ужасно успокаивала, даже говорить не хотелось. Хотелось только на Серёжу, такого спокойного и явно наслаждающегося, смотреть весь вечер. Смотреть на растворяющийся дым в темном небе, конечно, смотреть на губы, из которых этот дым выходил. Осень, а значит уже холодно вот так просто сидеть в футболке ночью, почти на улице. Ваня притащил горячий чай и поставил около Пешкова, что, улыбнувшись, отодвинул его и к Ване потянулся обнять за шею, чтобы не отпускать. Лицо Бессмертных интересовало больше, чем чай, хоть и мятный, (а ради мятного чая Серёжа маму готов продать). Прошло около получаса, но блондин всё ещё сидел и мотал ножками над полом возле окна, поэтому Ваня его в кофту свою засунул, чтоб не замёрз, не дай Бог. Но в конечном итоге окно всё же пришлось закрыть, ибо Серёжа начал шмыгать носом — «да не парься, это так всегда, когда мне холодно, не заболею» — взгляд скептически упирался в замёрзшего, но тот, наконец, принялся за чай и не обращал внимание ни на что. Серёжа случайно слишком громко поставил на стол кружку, прыгнул на кровать и улёгся звёздочкой, русому оставалось только глаза закатывать и руки в боки ставить, так и показывая осуждение хозяйничества в его комнате. Он бы никому не позволил даже тронуть любую хрень с его комнаты, даже присесть не дал бы, что уж о чае, сделанном с заботой. Потому что те, из школы, — ублюдки конченые и не друзья, никогда ими не были, — та самая «плохая компания» из старших классов. И врагу таких знакомых не пожелаешь, чистый пример отбросов общества. Серёжа подорвался, давая место и самому хозяину, но только Ваня сел рядом с ним, блондин повалил на спину и лёг сверху. Бессмертных едва пошевелиться мог себе позволить, чтобы не тревожить перевозбуждённого парня, вот только Серёжа больше двигаться и не намеревался, лежал спокойно на животе и руки на грудь ему уложил. — Вань, почему так грустно? — светлые локоны струятся по чужому телу и великолепно обрамляют лицо в приглушённом свете. — А? Я не знаю, так бывает, жизнь злая и непонятная, — атмосфера между ними — нечто между сладким мятным макароном и боржоми. Что-то идеальное, в равных пропорциях, с идеальной выдержкой во рту. Тает, растворяется. — Да… Моя жизнь такая насыщенная, а когда что-то хочу вспомнить, то в голову лезет прошлое и неприятные события, — Серёжа смотрит на Ванино лицо и тянет к нему ладони, чтобы обхватить двумя, держа ближе, — хотя, бывает и очень-очень хорошее приходит в голову.

***

— У тебя кучеряшки такие прикольные, — русый с восхищением разглядывает профиль Серёжи, в свою очередь цепляясь руками за волосы и слегка оттягивая. — Ай, Вань! Че ты делаешь, блин, — блондин уже пожалел, что в классе посидеть пригласил, большая перемена, и одноклассников не было. Пешков попытался увернутся от рук, что волосы из копны выпускали и дёргали за свисающие прядки, но Ваня не отпускал, пытался своей резинкой пучок завязать, просто за волосы тянул, игрался, как с игрушкой. — Они такие классные и милые, я не могу… у меня волосы тоже кучерявятся, но когда я голову сушу с утра, они выпрямляются, — он уныло подпер голову руками и начал внимательно разглядывать царапины на парте, — да, у тебя вообще волосы красивые, жаль, конечно, что ты их покрасил. — А мне нравится, ну, я много цветов хочу попробовать, а тебе так не зашли осветленные волосы? — Да нет, всё красиво, просто они более убитыми становятся, — теперь и Серёжа принялся водить пальцами по парте, полулёжа и глядя на доску, где красовались задачи с геометрии, — у тебя сильный минус? Ты то в очках, то без. — У меня минус один с чем-то, я просто сегодня очки успешно нашел, а так забываю, куда их засунул. — Боже, как ты без них ходишь? Я бы убился без линз, только дома в очках хожу, а так, хоть всегда всё вижу. — Так ты тоже очкарик, Вань, не знал. Мы с тобой братья по несчастью, — уже люди снова сходятся и готовятся к уроку, складывая вещи в рюкзаки, так что Бессмертных тоже пришлось уйти, чтоб не мешать и Серёже, но напоследок всё-таки приобнял и незаметно в шею поцеловал, пока никто не видел. Школа снова заполнялась шумом и гамом учеников, которые из столовой шли, на ступеньках девочки на Ваню поглядывали и шептались за спиной. Ваня про себя хмыкал: «Не переживайте, не для вас мама ягодку растила, не вас я буду любить». Ваню ждала в компьютерном классе любимая информатика, а Серёжу в совместном личном чате — пара сердечек от русого.

***

«Что-то сегодня жарко» — говорила женщина своей видимо подруге, они сидели как раз за Ваней. В наушниках — «некрасивые глаза» Алёны Швец, но от текста стало так себе на душе. «У меня некрасивые глаза, кровь из носа, ты слепа» — Ваня. Ударяло о самое живое. Брало и швыряло об стекло маршрутки, на которое он облокачивался плечом. Бессмертных на кровати резко подпрыгивает, что аж одеяло с себя скидывает, — сон. Давнее неприятное воспоминание с лета почему-то ядом застыло в душе, но в каждом третьем сне приходило. Ваня никогда не считал свои глаза красивыми, «да самые обычные Серёж, не начинай, мне больше тёмные нравятся», у Серёжи на это куча и больше ответов и комплиментов. Ваня всегда в упор считал, что нет, правда, у других красивее, а мои едва издают живой отблеск. Правда, после того, что он делал, человечности в нём осталось меньше, чем на дне рюмки. Осталось тёмно-синим воспоминанием и шрамами на Серёжиных голенях. Шрамы — признак плохого, ещё хуже, если это сделал кто-то, а сделал это Ваня. Никогда бы в жизни не простил себя, больно обнимать и лежать меж бёдер, там тоже имелись следы прошлого.

***

Серёжа сидел уже в привычном туалете для встреч с Ваней, а в горящем телефоне непрочитанными висело два сообщения, с просьбой прийти поскорее. Он бы с радостью накинул бы свое пальто, в котором пришел сегодня, а то холодно слишком около приоткрытого окна, уже почти конец ноября, а в рубашке с жилеткой — ад. Пешков бы попросил и Ваню принести его одежду с гардероба, но это уже слишком. — Боже, Серёж, что с тобой?! — Ваня подошёл к нему незаметно, с рюкзаком за спиной, и ошарашено оглядывал, опасаясь подойти ближе. — Наверное, им жилетка не понравилась… — Но это не повод бить тебя снова! Тебе повезло, что у меня салфетки есть, иди сюда, — блондину пришлось выкинуть окурок за окно и сесть поближе к Ване, подставляясь лицом под тонкие пальцы с сухой, странно пахнущей, салфеткой. — А чего она так пахнет? Ай! Ну больно же. — Извини, где больнее всего? — Серёжа отстранился, чтобы пощупать нос с губой, холодными пальцами взял Ванины и ткнул туда, где кулак больнее всего прилетел, — вот и отходи от тебя, я еле тот заданный стих успел рассказать. — Тебе не холодно в одной футболке? — Холодно ужасно, у меня в классе тепло от батарей, я кофту себе на расслабоне снял, а тут ты мне пишешь, так я совсем забыл ее накинуть, — Ваня от холода ёжится заметно, поглядывая на окно без ручки, — умойся и пошли, а то я тут сдохну совсем.

***

— Мы где-то между «лю» и «вь». — Вань, ты о чем? Это фраза из фильма? — длинные пальцы нежно держали худую Ванину талию и не собирались отпускать хотя бы на сантиметр, «мой». Пока голова русого медленно клонилась к Серёже, блондин не понимал и с интересом тянулся носом. — Между «лю» и «вь», будет «бо». Середина любви. И мы сейчас в этой середине, — Пешков посмотрел ещё больше озадаченно, аж привстал на локтях, будто бы это помогло быстрее соображать. — Ванюш, но я не хочу расставаться, я люблю тебя, какая ещё середина? Мы даже полтора года не встречаемся, Вань, я не понимаю, — жёлтые кудри снова приземлились на грудь, легко вздымающуюся. — Ты чего так сразу? Я тоже тебя люблю сильно-сильно, — последнее выделил особенно, — просто звучит красиво. Серёжино «угу» вмиг расслабило и ещё больше подтолкнуло к беседе — «не обижается». — Вообще-то, если хорошо подумать, то середина — не всегда плохо, это не тот случай, когда либо проиграл, либо выиграл, любовь — не сражение. Середина — что-то равноценное, равносильное и идеальное, идеальный баланс. Вот и у нас с тобой такой же, как по мне, идеальный баланс в любви. — Капец, Вань, — Серёжа вскочил в секунду и чуть головой не влетел в спинку кровати. — Ты сколько часов в день думаешь о жизни вообще? Ты что, этот, как его, — пришлось покопаться в своих личных полочках и дотянутся до самой последней, — Сократ? Во. Под Ванин громкий смех блондину аж неловко стало, но стоило сесть и упереться зелёными глазами в карие, сразу приятно на душе стало, и совсем не стыдно за ребячество. — Достаточно, как видишь, а вообще у меня бороды нет, не мели ерунды, он и намно-о-ого меня умнее, ну, раз в сто точно. — От бороды ты умнее не станешь, — резко возникла Сережина едкая ухмылка и стал тушеваться уже Ваня. — Вот и я о том же, — где-то в два ночи, где-то на середине кровати, в середину Серёжиных губ прилетают чужие. Нет, свои, родные и никак не чужие. А за тем же окном медленно спадают с веток последние остатки листьев, покрывая уже совсем не сухой двор и создавая волшебную атмосферу. Но двум влюбленным подросткам совсем не нужно смотреть в окно, чтобы почувствовать спокойствие и особенную атмосферу, они сами её создают, просто находясь рядом. Больше не нужно музыки в наушниках, не нужно скучных фильмов, не нужно кучи чипсов и домашних заданий. Они вместе романтизируют свои будни, сами друг друга смогут отвлечь, будут счастливы по уши, найдут себе долгие занятия, и это всё будет лучше, чем у других.