Бойтесь данайцев, дары приносящих

      Шаги. Стук. Перезвон.              — Можно войти, сестра? — певучий, давно уже не мальчишечий голос приторной патокой скользнул в щель под дверью.              Никогда Лея не отвечала «да» — и всегда Люк всё же входил. И теперь не ответила. А Люк — брат, ситх, принц — также, как и во все дни до того, вошёл в просторную комнату затворницы быстрым шагом. Высокие каблуки его сапог перестукивались странной чечёткой, а тонкие шёлковые одежды, подчёркивающие тонкость запястий, колыхались и шевелились мягко от его движений, как волны в синем-синем море Альдераана.              Если бы Лея имела возможность, то плюнула бы ему прямо в размалёванное лицо. Ты не заслужил этой краски! Что стало с тобой, брат? Во что превратилось твоё милое лицо, пустынный мальчик? Отчего рука живая похолодела, как тот же протез? Почему глаза, что были водой прозрачной, питьевой, которую ты не видел никогда в таких количествах, чтоб она казалась синей, теперь стали лавой?              И эти рыжие, цвета раскалённого металла глаза теперь выжигали Лею насквозь. Настолько ли потерял человечность, что может смотреть так долго, не мигая?              Он уселся на мягкий, с подушкой, стул, стоявший тут же, у туалетного столика Леи, за которым и сидела она на простом табурете, расчёсываясь. Несколько секунд он ещё молча смотрел на неё, взгляд его огненный бегал по волнам волос; по груди, заметной под тонкой ночной сорочкой; по рукам, пытавшимся бы и прикрыть грудь, если б Лея не боялась сделать лишнего движения.              И лишь сейчас она заметила, что Люк протягивает ей что-то, красное и мягкое, во что вдавливаются его пальцы. На секунду ей показалось, что её вот-вот замутит — скорее, по привычке, создавшейся от сумасшедших даров полубезумного брата. Но помутнение проходит, и Лея увидела, что это обитая алым бархатом, большая и плоская шкатулка.              — Что это? — гордо приподняв голову и при том скромно сложив на прочно сведённых коленях кулачки, как можно небрежнее спросила Лея.              Янтарные глаза её близнеца, теперь зеркально противоположного ей, прищурились от улыбки.              — Это — мой первый дар. И то, что ты непременно должна надеть на пир грядущий, сестрица. Я хочу видеть тебя в рубинах и золоте. Возьми же, взгляни.              Значит, украшения. А пир… С чего бы позволять ей выйти вдруг в свет? Люк пытливо уставился на неё. Лея неуверенно, будто внутри была её смерть, протянула белую руку свою к шкатулке и приняла её из холодной, в чёрной кожаной перчатке, руки брата.              Изысканное ожерелье из тонких золотых цепочек, свивающих паутинку на шее, и остроконечных рубинов возлежало бордовых подушечках. По обе стороны от него лежали серьги, тоже из золота и рубинов.              Лея вдруг поняла, что в ней закипает гнев. Единственным её желанием сейчас было кинуть эту шкатулку в стену, изорвать тонкие цепочки, выкинуть рубины. Неужели он вздумал купить её богатствами? Отчего жалкий ты такой стал, брат?              — Хороши алые рубины, да, Лея? Давай примерим их на тебя, — улыбаясь кротко, будто и не мучил сейчас сестру свою, предложил Люк. Лея сглотнула, но ничего не ответила. Мёртвыми, механическими движениями она взяла серьги и вдела их в уши. Затем рука её потянулась к ожерелью, но встретила лишь ладонь Люка, ту, что была живой.              — Тебе сложно будет самой застегнуть ожерелье, сестра. Лучше я.              Он бережно взял тонкое украшение и встал позади Леи. Та замерла, глядя на так переменившегося брата в отражении зеркала её столика. Люк коснулся её волос, на секунду застыв и прикрыв от удовольствия глаза, а затем отодвинул их на плечо Леи, будто занавесь. Скользнув пальцами по лебединой шее Леи, он надел ей ожерелье и застегнул его.              Довольные, приторно-медовые глаза его отразились в зеркале, а ладони его крепко сжали голые плечи Леи.              — Тебе очень идёт, — тихо произнёс он, склонившись к самому уху сестры. — Ты красавица, знаешь, сестра? Не эти изделия украшают тебя, но ты — их.              Лея промолчала, ровно глядя перед собой на отражение, а пальцы Люка сжали её плечи ещё сильнее, до боли. И даже тогда стерпела Лея, только бы не дать ему удовлетворения.              — Неужели тебе не понравился мой подарок? — приторно спросил девушку Люк, и рот его изогнулся в ухмылке. Лея прикусила одну щёку, должно быть, до крови — она почувствовала металлический привкус краем языка. Но взгляд её не дрогнул, ни руки, ни брови не дёрнулись. Лишь снова едва заметно горделиво задрала голову, приподняв подбородок. Ничего не ответила она и теперь.              Глаза Люка будто налились кровью, из приторно-медового цвета глаз ситхов, сделались алыми, всё равно что их мечи. Ноздри его раздулись, и он так сжал её плечи, что Лея увидела в зеркале, как его живые пальцы побелели, а её собственные плечи раскраснелись так, как краснеет щека после пощёчины.              Вдруг она почувствовала как невыносимая хватка ослабла. Люк отпустил её и, развернувшись на каблуках, направился к выходу. Лея уж было выдохнула, как Люк, открыв двери, не вышел, а осторожно, будто вспомнив что-то важное развернулся лицом к Лее.              — Милая сестра, — процедил он, тем не менее сверкая хитро совиными глазами. — мне очень жаль, если тебе, видно, не шибко понравился мой дар. Но он является лишь одним из трёх.              Люк довольно взглянул на вздрогнувшую от нестройного испуганного вздоха грудь Леи и бросил небрежно приказ куда-то за дверь, хлопнув в ладони:              — Внесите!              Несколько человек, лица которых были закрыты, внесли — хотя, скорее, вкатили — в комнату манекен, будто по телу Леи точь-в-точь сделанный. А на нём было явно тяжёлое платье с длинным шлейфом и открытыми плечами, с рубинами и настоящим золотом, с дорогой чёрной вышивкой по алой ткани… Лея приоткрыла рот, морщинка, залегшая меж бровей, оставила её лоб. Она не носила такого на Альдераане, где обычно одежда была проста и современна. Такие наряды же она видела лишь в других системах да книгах про старину.              Но, как бы Лея ни была удивлена, восхищённой она не была уж точно. Гнев закипел в ней с новой силой. Сначала ожерелье, теперь платье под него. Зачем он это делает? С чего взял, что может купить её этим? Он даже не попытался преподнести это в разные дни, как принято. Настолько оглупел? Настолько озверел?              Люк же улыбался довольно, видимо приняв изумление Леи этому дару за удачно произведённое впечатление.              — Завтра ты наденешь ожерелье, сестрица, — певуче продолжил он, и каждое слово его звучало ядовитым плевком. — Ты наденешь и это платье. И явишься на пир. Там тебя и будет ждать третий дар. Быть может, он тебе и не понравится — но кого это будет волновать, милая? Тебя, конечно, только тебя. Но не переживай — я тебя утешу.              — И что же ты придумал, братец? — Лея услышала свой же охрипший голос будто издалека и ей почудилось, что её голосовые связки были чем-то склеены и наконец-то открылись, и то наполовину. — Решил подарить мне… ну, к примеру, пир? Посвятишь его мне?              Улыбка сошла с размалёванного лица Люка, глаза скептически и устало прикрылись веками.              — Ты не в том положении, чтобы саркастично отшучиваться…              — Именно в том, родной мой братец, — улыбаясь полубезумно, проговорила Лея. — Что ты мне сделаешь? Хотел бы убить, так убил бы давно, а если и убьёшь теперь — что мне терять? Только ты и потеряешь, а я — освобожусь!              Она расхохоталась довольно и весело и была почти уверенна, что Люк покраснел под своей краской — уши его уже заалели.              — Помни, — едва сохраняя последние крупицы терпения, произнёс Люк как ни в чём не бывало. — Завтра я жду тебя на пиру безоговорочно. В том, что преподнёс тебе сегодня.              — Если только ты смоешь эту уродливую краску! — вошла Лея в раж, и хохот её заливистый, сумасшедший отзванивал гулко от высокого потолка и далёких стен.              Ответом ей была резко захлопнувшаяся дверь.              Смех застрял у Леи в груди и горле, захрипел, затих. Она кинулась на свою просторную кровать — а её распущенные волосы были так длинны что накрыли её не хуже одеяла. Острые углы ожерелья впились ей в шею и грудь. Лея поджала голые, не прикрытые короткой сорочкой достаточно ноги под себя, обхватила пульсирующие болью плечи руками и горько заплакала.              Что с тобой стало, Люк? С того момента, как за её спиной впервые захлопнулась расписная дверь, этим вопросом она задавалась постоянно, то со злобой, то с невыносимым страданием, то с пустотой на душе. За что мучаешь? Отчего пытаешь роскошью? Зачем выдавливаешь из сестры слёзы, которые в жизнь не увидишь?              Люк никогда не узнает, что она плачет из-за него. Никогда.                     

***

             Длинный подол подметал бы полы вычурного дворца, но это было бы в высшей степени непристойно — что заставляло множество девушек разных рас и видов медленно шествовать за спиной Леи. Их разномастные руки придерживали тяжёлые ало-чёрные ткани платья принцессы — той, что носила это платье по прихоти брата, той, что вдела в уши золотые тяжёлые серьги и застегнула на шее ожерелье, сковывающее не хуже ошейника.              Лицо Леи было бесстрастно — так она и собиралась провести этот пир. Быть украшением и вещью, значит, не живой, недвижимой. Сверкать будет, радовать глаза гостей, а на том и всё. А как закончится пир, обратно затворницей станет, не выпустят её — да и осознала она внезапно, что ей это уже и не надо. Не хотела она видеть мир, созданный имперскими руками. Руками её брата.              Лея стояла перед тяжёлыми закрытыми дверями, что вели в пиршественный зал, и чувствовала, как губы её сохнут под слоем помады, а глаза слезятся от туши и чего-то ещё. Она приоткрыла рот в попытке вдохнуть полной грудью, но рёбра крепко стягивал жёсткий корсет.              Двери распахнулись перед ней, в лицо и уши ударило гудение и шум пьяных гостей, а после — оглушительная тишина, такая, будто вся Галактика разом замолчала. Лея вдруг почувствовала себя слабой, невероятно слабой и больной. Она будто внезапно ощутила на себе весь вес огромного платья и чуть не упала, но умелые руки сопровождающих подхватили её, не позволив ослабевшим ногам подкоситься.              Она глядела перед собой — и не видела ничего. Везде была только тишина. И свет. Что чувствуют и видят люди, когда умирают?              Лею медленно и торжественно провели через весь зал, во главе которого на возвышении сидел Вейдер — язык не поворачивался назвать его отцом — в новой пиршественной броне и начищенном, сверкающем в свете шлемом. Стола перед ним не было — не будет же он снимать шлем при всех. Зато чуть ниже стол был. А перед ним стояла невысокая фигура в чёрном с алым плащом за плечами, в которой можно было узнать Люка.              Надо же, он взаправду смыл краску. Раньше, когда он был ещё неловким добрым юношей, такой жест показался бы ей милым, но теперь он был просто… жалок.              Челюсти Леи непроизвольно сжались, когда её наконец подвели так близко к Люку, что та могла видеть его расширенные зрачки, почти полностью покрывшие тьмой рыжую радужку. Лея не знала, что хуже — шарахаться от широких наркотических зрачков, придающих брату безумный вид, или отворачиваться от ржавых, будто нечищеный металл, глаз?              Сопровождающие отпустили её локти, несколько склоняя разномастные головы перед двумя — и единственными — ситхами. Мёртвую, механическую ладонь положил Люк на талию Леи, подводя её к месту по левую руку от себя же — и возрадовалась Лея отчего-то жёсткому корсету, сквозь который не могла она ощутить ненавистную ладонь.              Усадил её брат слева от себя, прошептал губами грешника:              — Ближе к сердцу, — и улыбнулся ослепительно, но не было в этой улыбке прежней доброты небесного юноши — что-то другое обуяло его, что-то липкое и тёмное, тягучее и дорогое как чистое топливо.              — Надеюсь, не замараюсь об него, — также лучезарно улыбнувшись в ответ, съязвила Лея, держась гордо, слабости и страха не высказывая.              Люк лишь молча прикусил нижнюю губу — а в остальном будто и не заметил ничего. Но смотрел всё также надменно, насмешливо, будто обладал знанием, недоступным его сестре. От того Лея внутренне поёжилась, внешне же её замешательство и ужас от такой его реакции отразились лишь на дрогнувших губах принцессы.              Что задумали её… родственники?              Вдруг неожиданно для Леи заговорил Вейдер, что само по себе было странно.              — Основной ошибкой нашего… дорогого первого Императора было отсутствие наследников. После его внезапной кончины, подданные не перегрызли друг другу глотки лишь от того, что я возымел храбрость взять штурвал в свои руки. И такой ошибки я допустить не могу. Мне повезло, что я нашёл своего сына и обрёл смысл того, что я делаю. Того, что делал всю жизнь, — гремел жёсткий его голос, преломлённый маской, над головами гостей. Люк отсалютовал отцу бокалом, а Лея скривилась от праведного омерзения. — Я объявил его наследником и готов править, пока не окрепнет его рука и приказ. А до того — он принц и мой единственный ситх-ученик. И он будет велик!              Зал разразился бурными аплодисментами, свалившимися на Лею гурьбой острых камней, будто скатывающихся стремительно с крутой горы.              — Но! — продолжал Вейдер, и от звука его голоса вновь моментально образовалась тишина. — Ведь и принц станет императором. И тогда ему нужны будут наследники. Чем больше и раньше — тем лучше! Потому сегодня он сделает к этому первый шаг.              Лее казалось, что горло её изрезано, хребет переломлен, а сердце билось как птичка в клетке, коей она и была теперь. Он не смел вести всё к этому, нет-нет!              — И потому сегодня и сейчас мы свидетельствуем на этом пиру брак моего сына, Люка, и принцессы Альдераана, Леи. Благо, её родителей спрашивать не придётся, — хмыкнул он под конец речи. Несколько гостей хихикнуло, большинство же зашумело и захлопало.              Лея слышала, что под маской он обезображен шрамами, почти гниением, и сейчас ей было жаль, что ей не довелось приложить к этому свою руку. Она бы вынесла любой принудительный брак — она принцесса, и гордости у неё было достаточно, чтобы жить, не зная пути, и выживать, не видя в том смысла. Но он убил её родителей, а теперь стоял перед сбродом и шутил об этом, отдавая её за её же родного брата-близнеца.              Он монстр и его сын тоже.              Себя она частью этой семьи не считала. Рождена под фамилией Скайуокер и примет от мужа эту фамилию, ведь пути у неё нет — но всегда будет Органа. Она прикрыла глаза и вспомнила мать и отца — благородных, мудрых и таких любимых. Они её больше не утешат.              У себя есть только она сама, её гордость и острый язык.              Кто её защитит? Кто спасёт?              Тот, кто попытался, уже давно гниёт в холодной земле Эндора. Никогда ещё в жизни ей так сильно не хотелось кинуться в объятия Хана как сейчас, когда его кости так далеко от неё. Лучшей участью бы было медленное разложение с ним в обнимку на посмертном ложе, чем делить чистую тёплую постель с обезумевшим братом.              Она бы сама сражалась, но руки её были слабы и распластаны как перебитые птичьи крыла.              Она бы боролась, но в душе было пусто как в татуинском колодце.              Жадные янтарные глаза с любопытством уставились на Лею, будто пытаясь уловить её реакцию. Нет, принц, нет, муж, ничего от неё ты не получишь, ни взгляда ответного, ни слова взаимного.              — Нравится тебе мой третий дар, сестрица? — не сбавляя теперь голоса, произнёс он. Челюсть и ресницы Леи мелко задрожали от такой наглости. Губы Люка некрасиво растянулись в усмешке. — Нравится, вон как разомлела! Конечно, нравится!              С гневом и ненавистью посмотрела Лея на брата.              — Не нравится! — прошипела она. — Не нравится мне твой дурной дар! Целовать тебя не буду, выходить за тебя не буду! Ты брат мой, ты злодеем стал, с ума сошёл. Не мой ты, не для меня. Не тот, кого любила. И теперь любить не хочу ни за дары, ни за просто так!              — Не хочешь? Ну как же, милая моя сестрица. Ты подумай, подумай, жена — ты под моей защитой будешь. В крови врагов твоих буду тебя купать, только скажи.              — Мой единственный враг — это ты, — горько выплюнула принцесса — теперь не Альдераана, но всей Империи.              — Но и единственный твой друг, не забывай этого, — невозмутимо ответил ей Люк. — Властны над тобой многие — защитить могу лишь я.              Хотела бы Лея дать на это ответ такой же глумливый и горький, но промолчала, закусив губу до крови. В этом Люк был прав, как бы печально то ни было — судьба Леи была в его руках. Но, с другой стороны, не всё ли ей равно на эту судьбу? С чего бы ей бояться, когда жить незачем, когда она умерла, переступив порог зала? А руки, а руки-то дрожали как у живой.              Вдруг из толпы гостей раздался пьяный возглас:              — Целуй принц императрицу нашу! Целуй молодую-красивую!              Остальные гости подхватили крики. Лишь Вейдер сидел сиднем как был, и вся его чёрная фигура говорила о равнодушии и вселенской скуке, что он испытывал — и ясно стало, что и текст речи ему написан был. Ещё кое в чём Люк ей не солгал — защиты Лея не дождётся, ведь теперь истинно правит Люк, и не найдётся инстанции выше него самого. А Вейдер всё такой же цепной пёс, механизм, каким был. Потерявший вкус к настоящей жизни давным-давно, знающий лишь что такое прислуживаться.              Ничего не переменилось.              Всё было впустую.              Её товарищи погибли за идею, а Империя всё также процветает.              Трагедия прикрыла скорбное лицо комедийной маской.              А подбадривающие молодожёнов крики всё звучали громким гулом, не пытаясь утихомириться. Лея почувствовала, как Люк за плечи поднял её рывком с их общей скамьи — и страшно ей стало от того, как он, прежде худенький и,скорее ловкий, чем сильный юноша, изменился в своей силе, с какой лёгкостью и резкостью поднял её с места, прижал к себе за узкую талию. Он жадно впился губами в дрожащие, охладевшие губы Леи, пока все кричали, пили и веселились…              Трижды гости требовали от них поцелуев, трижды поднимались они, трижды целовались они — вернее, Люк жену целовал. А Лея чуть не падала на грани сознания — так ей тошно было от всего. Но Люк подхватил её крепкой рукой левой, живой, и это вдруг отрезвило её вызванным отвращением.              И услышала невеста, жена, как гости другое кричат:              — Поцелуев одних браку мало! В постель пора провожать, в постель!              Лея задрожала всем телом, ей казалось, она сейчас заплачет протяжно, по-детски, как когда она расцарапала локоть, упав с дерева. В детстве, на Альдераане… Отец тогда поцеловал руку над ранками, сделал вид, что прошептал волшебные слова и намазал прохладную мазь на алые полосы. А сейчас никто так не сделает. Некому. Никто не обнимет её, не поцелует в макушку и в расплетённые косы. Никто не разбудит её и не скажет, что это всё плохой сон.              Никто не защитит её, и потому надо быть сильной. В память об отце и матери. Об Альдераане. О своей чести.              Гордо вскинув голову и переживания не высказывая, Лея вышла из-за стола — Люк облегчил ей платье Силой, и этот жест выглядел настолько снисходительно покровительственным, что Лею вновь затошнило — и попала в такие разные руки столпившихся гостей. Подхватили её они под руки и юбки, потащили гурьбой Лею из зала — и Люка рядом с ней. Лея чувствовала только тошноту и боль, слышала вокруг шум, свалившийся на неё морской волной, и видела только свет и красно-чёрный потолок.              Теперь она точно знала, что чувствует живое существо, прежде чем умирает.                     

***

      

Пылью под пологом голос мне полоза слышится.

Полные голода очи-золото в пол-лица.

Он зовет меня вниз: «Родная, спустись,

Обниму в тридцать три кольца!»

мельница — невеста полоза

      Наедине смотреть в глумливые янтарные глаза теперь тяжче, чем вчера. Гвалт из зала сливался с любым иным шумом и звучал как негромкое жужжание осиного роя. Люк отвернулся, чтобы снять мешавшие тяжёлые украшения и плащ.              Но вот снова злой взгляд его оказался прикован к Лее, прямо и гордо стоявшей пред ним, несмотря на то, что девушка готова была упасть под тяжестью платья и своей судьбы. Свои чёрные глаза Лея отвела в сторону, и её усталый взгляд упал на кровать с вычурным изголовьем и удивительно аскетичными простынями и подушками.              Не успела Лея и перебрать тяжёлые мысли с этой постелью связанные, как вздрогнула от неожиданного прикосновения двух рук — живой и мёртвой — к своим горячим плечам сзади.              Резко обернулась она к мужу, к брату, и в слабом свете ночников на мгновение показалось ей, что глаза его вновь стали голубыми и родными. Но нет, глядели на неё всё те же, цвета пожара и раскалённого металла.              Люк обошёл Лею кругом, оглядывая со всех сторон, и остановился снова позади, за спиной своей царственной супруги. Противно и страшно было Лее глядеть, но почувствовала она на левом своём плече чужие губы, а затем и на правом.              Руки его нашли шнуровку, и принялись ослаблять её и распутывать шнурки. Но, очевидно, удавалось ему это не очень — раздался треск разрывающейся шнуровки, и Лея ощутила, как её вспотевшая спина освободилась от жёсткой ткани и резко охладилась, создавая ощущение липкой лихорадки. Безжалостно Люк разорвал и верхнюю юбку, изящно расшитую, а теперь безнадёжно испорченную — хотя, Лее было всё равно. Будь её воля, она бы изорвала это платье, едва его завидев.              Люк стянул остатки платья с сестры через бёдра и отшвырнул в сторону. Туда же отправились и нижние пышные юбки.              Лея осталась перед мужем и братом в одной лишь тонкой сорочке. Ей вдруг стало невыносимо холодно.              Поцеловав сестру в плечи и мочку уха, Люк принялся за её причёску. Неприятно было принцессе от мысли о том, что расплетать ей косы будет он — по альдераанской традиции супругу и должно распускать волосы жены в первую ночь, так что не столь далеко отошли близнецы от традиций. В конце концов Лея когда-то мечтала о том, как Люк — а затем в этих мечтах появился и Хан, чередуясь в них с небесным юношей — расплетает ей косы, целует её нежно как жену.              Но всё должно было быть не так.              А Люк тем временем вытянул из кос позолоченную палочку, служившую украшением и поддержкой причёске, и толстые косы упали на плечи. Вытащил незаметные заколки из третьей косы на затылке — и Лея почувствовала, как её же мягкие волосы укололи ей часть спины. Золочёная палочка и заколки пренебрежительно были брошены на столик у кровати.              Люк старательно и аккуратно, не дёрнув даже ни разу за волосы, расплетал их. Каждую из трёх кос он целовал, прежде чем коснуться их, а Лея всё также стояла скучающе, почти безучастно.              Гладкие волны волос упали на плечи и спину принцессы, почти императрицы, и накрыли её, как одеялом. Люк медленно отодвинул их со спины и перекинул через плечико Леи. Расстегнул свой же дар — ожерелье — и отложил на столик, к своим украшениям; снял и серьги ей длинные, острые. А затем обвил со спины её стан крепкими руками, расцеловал свободное плечо, шею, мочку уха, щёку — куда мог дотянуться. А ладони его жадные блуждали по полуобнажённому телу сестры, жены, останавливаясь на животе, груди и боках…              «Может, всё не так уж плохо? Сейчас он нежен ко мне, и мне тепло. Почти совсем как живая, — на мгновение отчаянно разнежившись, подумала Лея. — и что до того, что он мне брат? И раньше я любила его, зная всё. И что с того, что он тёмный? Я могу попробовать его исправить — или просто смириться со всем, чтобы не погибнуть».              Но эти мысли вправду прокрались ей в голову лишь на мгновение, а потом ладони Люка больно, по-животному сжали её грудь, обещая оставить красные отметины на коже. Наваждение прошло столь же быстро, как и пришло.              Нет, не смирится она, не дастся ему, не позволит.              Лея вырвалась из крепких объятий потерявшего бдительность брата, который, очевидно, принял её расслабленность за смирение. От такого резкого рывка она не устояла на ногах и упала вперёд, на кровать. Упёрлась в неё руками, развернулась и вскинулась как раненая волчица, готовая биться до смерти, не от жажды жить, но от снедающей её злобы.              — Ничего ты не получишь от меня, — прорычала она дрожащим от гнева голосом.              — Ты думаешь? — невозмутимо улыбнулся ей Люк, расстёгивая попутно свой чёрный жакет. — Любовь моя, ты хоть представляешь, как Лорду-Императору Вейдеру надоело занимать престол? Он ждёт внуков, чистых и чувствительных к Силе, способных. Не стоит его расстраивать, он страшен, когда расстроен, знаешь, сестрёнка. Так что, переспать нам всё равно придётся — и не один раз. И я настойчиво советую тебе быть отзывчивой.              — Ты не слышишь меня. Я говорю тебе, что ты не получишь ничего от меня, — гордо подняла голову уже усевшаяся ровно Лея, и роскошные её волосы разметались по узким плечам. — Значит, это так и будет.              А Люк уже снял жакет, и Лея невольно отметила, что он будто бы стал… немного больше, чем был раньше. Руки теперь стали более крепкими, мышцы же в целом и общем выделились сильнее прежнего. Только протез, что был светлей его кожи, правой руки, стык его с плотью и неизменная перчатка на нём. Брать он её будет тоже в перчатке? От этой мысли она готова была рассыпаться смехом перед ним, но сдержалась. Не поймёт её муж.              Ах, сколько Лея мечтала о подобном моменте, как долго представляла перед сном каков он — легендарный пилот, Явинский Стрелок. И вот, она узнала — но радоваться этому было бы издевательством над собой и пренебрежением своей честью. Хотя, кому её честь нужна в этом свете, когда она даже своей полумёртвой хозяйке ни к чему?              Люк опустился на корточки прямо перед Леей. Пальцы его коснулись изящных ног своей сестры-невесты, погладили колени, дошли до щиколоток и наткнулись на туфли, ало-чёрные, под платье специально созданные. Снял их так осторожно, будто то ли они, то ли сами ступни Леи хрустальными были, а затем поцеловал одну ножку, другую. Лея уж сбилась со счёта, сколько раз в ней поднималось отвращение. Видимо, это чувство просто не покидало её, вот и всё.              Вдруг Люк неожиданно поднялся и опрокинул Лею на постель и, опёршись коленом о край кровати, навалился сверху, придавливая сестру, жену к мягким простыням, целуя её в щёки и губы. Лея, от страха поначалу не отреагировавшая, взяла волю в кулак и заставила себя бороться, царапаться изо всех сил.              Она знала, что это не поможет. Знала, чем всё закончится. Но так легко она ему не дастся. Она будет бороться ровно столько, сколько сможет.              Звук от пощёчины отзвенел эхом в просторной спальне, красноватый след зарозовел на щеке Люка. Лея видела, как желваки ходили под кожей мужа, как налились красным глаза, как поджались его губы. Он медленно поднял одну руку и поправил свои волосы, коснулся горящей щеки.              — Милая моя, я по-хорошему хотел, — всё также спокойно произнёс Люк.              — Не будет у нас по-хорошему никогда, — процедила ему в лицо Лея.              — Не будет? Ну, как знаешь, — пожал принц плечами и внезапно дёрнул принцессу дальше, затащил глубже в кровать и прижал к постели ещё сильнее, быстро скрестил ее руки у ней над головой и удержал одной своей ладонью, обездвижив тем. Затем той же рукой поудобнее упёрся в постель где-то рядом с головой Леи, почти на самих волосах, продолжая придавливать её к постели уже Силой. Лее вдруг стало больно — волосы, которые были под её спиной и чужой ладонью, натянулись тонкими струнками от грубых движений брата.              Другой рукой он потянулся куда-то ниже, куда Лея предпочитала не смотреть. Она хорошо знала, что он хочет от неё взаимности — и её он не дождётся, никогда не дождётся.              Холод коснулся её бёдер — задранная сорочка какой-то тяжестью ощущалась на животе.              «Не дай ему настоящего, морального удовлетворения. Того, которого он желает более страстно, чем физического. Терпи».              Ноги были расставлены не по её желанию, а внизу Лея чувствовала касания, которых не позволяла.              «Терпи».              А теперь он начал толкаться в неё рывками, быстро, неаккуратно. Больно. Будет кровь. Больно.              Боль разливалась от живота по телу, и неясно было что болит больше — душа, мозг или тело.              Лея смотрела куда-то сквозь Люка и его трясущиеся волосы да вспотевший лоб. Сквозь высокий ало-чёрный потолок.              «Папа и мама. Как вы там? — мысли Леи витали далеко-далеко за пределами этой проклятой комнаты. — Вам, должно быть, сейчас лучше, чем мне, вашей несчастной дочери. Ох, как к вам хочу…              Папенька, а ты прочитал книгу, которую я тебе приносила в кабинет перед своим отъездом? Такой нет у нас в библиотеке, кажется. Редкая она.              Матушка, а я вышла замуж. Мой муж — хороший человек. Был им когда-то… А я не рада, я умираю, мне больно. Нет сил смеяться, плакать, быть гордой. Простите меня. Я боролась недостаточно.              Хан, я должна была с тобой лечь и родить сына, похожего на тебя, я видела это в своих снах. Но оказалось, сны обманчивы, и у моих сыновей будут золотые волосы.              Тут закончилась моя жизнь, но с вами мне не встретиться. Прощайте, любимые! Я более не человек — не жива, и не мертва, а где-то около. Только в домашней птичке останется моя душа. Ах, если бы полететь…»              В полуистлевшую реальность, Лею вернул Люк, нарастив темп и тем лишь усилив боль с другим неприятным чувством. А затем она ощутила сначала на груди и шее, а после и на щеках поцелуи, влажные, прохладные. Он ещё смел её целовать? Ей казалось, она ясно дала понять, что не ответит ему.              Люк попытался поцеловать её в губы — но Лея отвернулась. Попытался вновь — отвернулась насколько могла и зажмурилась. Лея почувствовала, как Силой он будто сдавил воздух вокруг неё, так словно она была под многотонным прессом. А рука его, пахнущая неприятно мускусом и одеколоном, сжала ей подбородок и притянула к себе. И поцеловал её всё же Люк, но Лея поджала губы — и потому не сумел коснуться их Люк своими. А глаза вновь стали алыми, будто налились кровью.              «Не дам тебе свою душу».              Пара агрессивных толчков — и он излился в Лею. Она это слишком хорошо почувствовала, увидела — в сжавших её, словно тисками, руках; в искажённом лице, вызывающем лишь отторжение; в чём-то липком, стекающем по ней; во вздрогнувших чужих плечах. Но заканчивать Люк и не собирался — отдохнув пару минут, он продолжил мучения Леи с новой силой.              Она точно знает, что чувствую люди, когда умирают. Немного потерпеть осталось. Ещё четверть часа. Ещё одну ночь. Ещё пару лет.              Всего-лишь всю жизнь.                     

***

      

      На широкой постели, но отчего-то у самого края, лежала в подушках и одеялах на боку, подперев одной рукой голову с подвязанными небрежно волосами, женщина средних лет. Она несколько располнела, как это бывает с женщинами, имеющими уже несколько детей — хотя не потеряла и фигуру. Даже ранее яркие, а теперь тусклые глаза ничем более не напоминали прежнюю Лею, принцессу Альдераана и лидера восстания. Бывало, они проблёскивали чем-то — в минуты, когда Лея вспоминала своё прошлое, о котором ни с кем никогда не говорила, и оттого никто и не замечал этих редких всплесков жизни в ней.              И теперь она равнодушно наблюдала за девочкой почти четырёх лет, копошившейся на ворсистом тёплом ковре. Она играла во что-то своё, в игрушечные корабли и кукол в дорогих платьях.              — Ты красивая, мама! — по-детски очаровательно коверкая слова, восклицала девочка, светлые коротенькие волосы которой золотились в утре. Девочка протянула вверх, к матери, возлежавшей выше неё, свою игрушку. — Ты красивая как кукла!              Что-то на уровне сердца и глотки кольнуло вдруг. Да, малышка, не зная ничего, ты всё равно чувствуешь. Лея и была куклой, убранной подальше на полку, запылённой и испорченной, пусть и привыкшей к своей судьбе. Но дитё не знало, ничего не знало — сколько раз за всю жизнь Лея повторяла себе, что дети не виноваты. Дети не виноваты в том, что она просто не создана для материнства и вторых ролей, вроде инкубатора и поддакивающей советницы. И потому она лишь кивала девчонке.              — Спасибо, маленькая, спасибо, — чуть не дрожа говорила Лея ровным тоном. — играй, Ханна.              — Мне скучно, — сбивчиво проговорила вдруг маленькая Ханна, не знавшая даже, что названа в честь мёртвого человека — и как только Люк позволил? Она закусила обиженно нижнюю губу точь-в-точь как её отец, и сердце Леи пропустило удар. — Где Эни и Мор?              — Они с отцом, — вздохнула Лея, не зная, как объяснить малышке, что такое уроки и тренировки, да и не желая этого делать. — Скоро придут. Ты пока играй, маленькая, играй.              Девочка вновь опустила светловласую голову к игрушкам и занялась ими, только без прежнего энтузиазма. Тяжело, должно быть, с безразличной матушкой.              Вдруг в спальню Люк ворвался вихрем, разгорячённый, раскрасневшийся и довольный. Подхватил дочь на руки, а та засмеялась. Лея тяжело села на кровати, раздвинув подушки и инстинктивно придерживая в общем-то не такой уж пока большой живот. А Люк, покружив дочь, уселся рядом с Леей, не выпуская маленькую Ханну из рук.              — Ты знаешь, тренировка прошла хорошо, — с задором начал Люк. В подобные моменты Лее казалось, что он становился таким, каким был при Явине, что и не менялся вовсе. Она даже нашла в себе силы улыбнуться. — Мор очень способный. Эни быстро учится — он сегодня отбил каждый удар брата. Победил, конечно, Мор, но и у Эни неплохой прогресс…              Свободной рукой он погладил Лею по спине и приобнял за плечи. От прикосновений ли, которых она не выносила, или от беременности на неё накатило невыносимое чувство тошноты.              — Они уже совсем большие, — безучастно, почти механически ответила Лея. — Я рада за них. Очень.              Люк внимательно посмотрел на неё медовыми глазами.              — Всё в порядке? — вежливо осведомился он как ни в чём не бывало, почти наивно склонив голову набок. Лея аж приоткрыла рот от такой наглости. И хотелось бы ей ответить резко, но за эти треклятые тринадцать лет она научилась держать себя в руках.              — Всё хорошо, — ответила она Люку совершенно безэмоционально. — Мне просто нездоровится. Я думаю, ты и сам понимаешь.              — Тогда оставлю тебя. Тебе стоит полежать, — со спокойной улыбкой произнёс Люк и, поднимаясь с кровати, обратился к дочери: — Это ты замучила мать? Признавайся, маленький пират.              Ханна засмеялась, а Люк поцеловал дочь в белесую макушку.              И странно Лее смотреть было на то, как доверчиво Ханна всегда жмётся к отцу, как Люк в ответ смеётся ей и тетешкает её — но никогда не называет по имени.              Странно было наблюдать издалека за тренировками, за тем, как Люк взъерошивает волосы сыновей по-отечески — одному светлые, другому тёмные.              Странно было чувствовать, как он, человек, бывший ей раньше братом, любовью и другом, теперь приходил по ночам поздно, обнимал её, не могущую уснуть, со спины и прижимал к себе — и Лея не ощущала от этого ничего кроме мерзости и отвращения, как от чего-то липкого наподобие смерти и гнили.              Первые два дара Люка жили не так долго, как третий, затянувшийся на всю жизнь — и гнилостен он был, заплесневелый дар, который не передарить; дар, Лею со свету сживающий медленно, потихоньку. Заперла она сердце на замок, никому влезть не даст, и настоящая душа её незапятнанная и радостная, двадцатипятилетняя, будет счастлива только в самом конце.              А пока что обнимает она подушку ночами, отодвигаясь от мужа, брата, от мерзости, срама, что зовётся его душой. И даже не плачет.