алый бархат

***

      в полумраке комнаты тонут звуки.       не слышно привычного тиканья часов, металлического бряцанья различных инструментов, исчезают даже шорохи – тают в мерном, медовом дыхании двух мужчин, лежащих у закрытого тяжёлыми алыми шторами окна. – не заходи слишком далеко.       Герман мягко смеётся. утыкается в серебристые пряди волос, вдыхает едва уловимый запах чистого пергамента – жест доверительный и нежный, почти не свойственный столь импульсивному человеку. его возлюбленный, кивнув, почти по-кошачьи припадает к открытой шее, исцеловывает каждый угловатый изгиб, накрывает губами линии ключиц; чувствуя, как кожа под его губами теплеет, он смыкает глаза.       молча, в невидящем порыве Лоренц обхватывает ладонями спину лежащего сверху. она кажется такой худой и изящной в чужих руках, надломленная, кем-то столь грубо выполненная, Зееману остаётся лишь следовать в такт каждому движению. о делах можно позабыть, если Алве,       «‎милейшему Алве»‎,       необходимо побыть рядом.       однако когда по-паучьи длинные пальцы смыкаются на нижнем изгибе торса, изобретатель тихо шипит и отстраняется. из-за темноты невозможно угадать, какие эмоции написаны на его лице, но блеск его глаз выдаёт в нём ощутимое раздражение. – Лоренц, последнее предупреждение…       или не слышит, или слышать вовсе не желает. тепло под тканью разливается по ладоням, лишь только бёдра мужчины пойманы в силки. – я не стану. просто… не снимай одежд.

***

      они двигаются почти в такт, каждая клеточка их тел кипит от нарастающего глубоко в груди жара. лежащим сверху Германом ловко управляют длинные руки, заставляя терять последние остатки хладнокровия; Алва трётся меж его ног собственным коленом, ощущая, как сбивается дыхание его возлюбленного. – ах… прошу, нет, я умоляю… – ещё немного, – его голос становится всё тише, дрожит, будто смычок в руках неопытного, совершенно юного музыканта, – потерпи ещё совсем чуть-чуть…       просьбы сменяются всхлипами, когда мужчина ускоряется и давит куда сильнее. – Алва!..       надрывный полустон заглушает по-кошачьи мягкий поцелуй.       оба они наконец выдыхают, сомкнув руки на плечах друг-дружки. алая полутьма вокруг них наконец вновь приобретает относительно знакомые очертания. – если посмеешь сетовать на испорченный сюртук, я отберу у тебя наш новый чертёж.