Зяблица

***

      В туманном царстве затхлой вечности нет места новым лицам, как нет места и старым друзьям, потому что таковых у Райдэн не осталось. Осталась лишь одна лисица — лукавая, своенравная, противящаяся вечности, презирающая нетленную Эвтюмию, верящая, что бесконечность — не более, чем иллюзия.       В отличии от неё, гордой, современной кицунэ, сёгун Райдэн ненавидит быстрый ход стремительно текущего времени. Сёгун Райдэн ненавидит летящие вперёд дни, потому что каждый новый такой день предвещает гибель привычных ей картин. Вроде друзей, с которыми она вместе играла в каруту под сладкой сакурой. Вроде Макото, такой нежной и мягкой, как лепестки вишни, такой непринуждённой, как дитя. Раньше Эи считала, что должна стремиться к такой непринуждённости, к такому умению жить одним моментом, жить настоящим. Но потом Макото оказалась у неё на руках, умирающая и бледная, передающая свой чистый, незапятнанный кровью меч, и её бесконечно живые глаза поминутно становились всё более и более похожими на мутное морское дно.       Вместе с Макото, жизнь покинула и Эи.       Но зато её обрела сёгун.       Тогда Райдэн поняла, что нет ничего важнее вечности и больше не сомневалась в своих действиях.       «… Думать наперёд — не бессмысленное занятие, и не пустая самонадеянность».       И завесы вечности, как купола, закрыли бренный мир, что больше уже не узреет солнца.

***

      Но время шло. Неспешно и медленно, резко и быстро, оно шло, как судьба, от которой нельзя найти убежища. Как красные нити на тонких мизинцах: сколько не беги, всё равно будет стягивать синеющий палец, тянуться за тобой, подобно тени. Райдэн жгло от ненависти сердце, гнев кружил ей голову, но, сидя в своём Царстве, закрытом от мира, заперевшись в кукольном теле и пытаясь найти лекарство, способное остановить поток времени, она не замечала, как безумела от одиночества.       Поэтому, когда в её Царство ворвались, она ощутила не только морозную ярость, но и трепещущий, клокочущий внизу живота интерес. Зажёгшееся вновь, спустя много столетий, любопытство.       Райдэн видела Путешественницу и её яркую, шумную напарницу раньше: они были теми, кто нарушал её покой; теми, кто рушил её законы и потихоньку менял привычную Райдэн реальность. Они были преступницами, посягнувшими на её вечность. Они притворялись иностранными туристками, искательницами приключений, в тайне являясь угрозой для процветающей Инадзумы. Они были чужими. Они желали Инадзуме падения.       Поэтому Райдэн ударила первой.       Путешественница тогда едва оправилась от её клинка, окутанного силой электро. Её напарница, лёгкая, как ветер, и ясная, как день, тут же бросилась к ней на подмогу.       — Ты ранена? — обеспокоенно прозвучал мягкий голос юной, красивой, подобно рассвету, девушки, и в глазах её, что сродни утопающему в море солнцу, горел огонёк заботы.       Райдэн окинула её холодным, оценивающим взглядом, едва ли скрывая свою враждебность. Алая лента девушки, вплетённая в длинные, каштановые волосы, горела, подобно огню, ослепительным пожаром выделяясь на фоне окружившей их тьмы; завязанная в причудливый бант, она до странного напоминала кроличьи уши. Нежный румянец на щеках девчонки покрывал едва заметные, редкие веснушки. Она казалась ужасно маленькой и тонкой, но бесстрашие и глубокая любовь к своему боевому товарищу, проявившаяся в прямом, злом взгляде на божество и в прочих маленьких жестах, возвышали её над многими другими противниками, встретившимися у Райдэн на пути.       В груди её поселилось чувство, которому она не смогла дать точного определения, кроме того, что чувство это являлось глубоким и тёмным. В разы глубже и темнее Бездны. Намного страшнее войны, горче плодов облачных трав и убийственнее молнии.       Она подняла меч, чтобы окончательно лишить Путешественницу жизни, но её напарница, эта безрассудная Крольчиха, тут же пустила в Райдэн огненную стрелу, а парень, чей пиро глаз бога сегодня должен был быть вмонтирован в статую, кинул в богиню самурайское копьё.       Райдэн отбила атаки, и когда она вновь обратила свой взгляд на деревянную сцену, та уже пустовала. Они сбежали. Но эта тьма, поглотившая грудную клетку Райдэн, лишь разрасталась с каждым быстрым шагом удаляющихся вдаль преступников.       Могла ли это быть зависть тому светлому, что есть у Путешественницы?       Райдэн не знала. Но она знала точно, что в следующий раз сразу ударит дважды.

***

      Макото говорила, что зяблики улетают на юг к сентябрю, и Эи ненавидела сентябрь. Она больше не могла слышать радостную птичью трель, видеть яркий окрас перьев и чувствовать маленькие лапки на своих длинных пальцах. Эи ненавидела сентябрь, потому что он забирал у неё тех немногих, кто не боялся её мрачного, строгого взгляда и непроницаемого лица; тех, кто не дрожал перед её силой и статусом и доверчиво подставлял, открывал ей свой живот, даже не думая о возможности их брюха быть вспоротым. Райдэн ненавидела сентябрь, потому что он лишь в очередной раз доказывал необходимость вечности. Она ненавидела сентябрь…       До определённого момента.       Райдэн открывает глаза, рассматривая золотую клетку со своей личной зяблицей: бурой, крошечной, на удивление голосистой. Зяблицы не умеют петь, но эта не нуждалась в куче сложных нот, чтобы зачаровывать Райдэн своим голосом. Зяблицы не имели ярких перьев, но этой не нужен был цветастый окрас, чтобы затмить собой каждого нарядного самца. Райдэн распишет её сама: кистями и фиолетовой краской выведет на ней каждое своё имя. Баал. Сёгун Райдэн. Райдэн Эи. Вельзевул. Она распишет её тельце своим размашистым почерком, выжжет молнией своё клеймо, и никто не посмеет коснуться этих перьев. Никто, кроме Райдэн.       Она подходит впритык; проводит по решётке ногтем, и та отзывается тихой, фальшивой мелодией. Райдэн спокойно встречает горящий ненавистью, разбитый, точно тонкий лёд, взор глаз, похожих на умирающее в воде солнце.       Она говорит:       — Когда-нибудь ты поймёшь, что это всё ради твоего блага. Этот мир опасен для таких крох, как ты.       И печаль трогает струны её голоса.       Ох, если бы люди понимали, что только вечность спасёт их от гибели и утрат!       Эи протягивает руку и с грустью замечает, как от неё дёргаются, едва ли не шипя. Взгляд её ожесточается и она тяжко вздыхает.       — Что ж, зяблики никогда не отличались умом, — с горестью отвечает Эи, отворачиваясь. Она уже знает, каково быть разочарованной в своём создании матерью, как и знает, каково быть преданной и осуждённой, но эта смесь презрения, боли и страха в ядовитой янтарной смоле ранит её сильнее, чем собственный рассудок.       Мерным и тихим шагом Райдэн идёт обратно к своему месту, и подол её кимоно развевается, удивительно нежный в своём сиреневом цвете, нежностью этой выделяясь на фоне багровых стен Царства Эвтюмии.       Тихие рыдания эхом раздаются по практически пустому пространству, но Райдэн глуха к чужому плачу и слепа к чужим слезам, даже если Эи, оказывается, ещё живой, находящейся за грудной клеткой, тяжело слышать зябличьи всхлипы.       Она знает, что всё делает правильно. Ведь зяблики улетают на юг к сентябрю, и Эи потом долго их не видит. Она всё делает правильно, ведь, живя на свободе, зяблики живут не больше трёх лет. Мир, большой, раскинувшийся за этими стенами, опасен, и маленьким крохам, таким, как её зяблица, всё на свете представляет угрозу. Вот встреть она лису, что с ней станется? Погибнет в клыкастой пасти, не успев и глазом моргнуть.       Лисы слишком хитры.       Вспоминая о лисах, Райдэн мрачнеет.       Яэ Мико сказала ей, что её суровая зима погубит летнюю птичку; сказала ей, что её птица не из тех, кто предпочитает свободе и небесным просторам красивые, золотые клетки и толстые стены вымышленных пространств.       Но зяблики улетают на юг в сентябре, и Райдэн больше не хочет ненавидеть сентябрь.       Потому что пока Эмбер есть в её вечности, Райдэн знает, что её зяблице ничего не грозит, и никакая лисица, никакой кот не съедят эту бурую, шумную птицу.       (Эи часто слышала, что такие птицы для многих — лакомый кусок).       Потому что эстетика молнии именно в том, чтобы запечатлеть мимолётную драгоценность сердца в видении бренного мира. И тогда ничто живое не угаснет: ни пейзажи Инадзумы, ни скованная цепями Эмбер.       (Царство Райдэн Эи никогда не умрёт).       И зяблик ни за что не улетит на юг, если у него сломаны крылья. Зяблица ни за что не улетит на юг, если застынет в горючей смоле вечности.       Вот оно, будущее Инадзумы, перенесённое на прекрасный чертёж.       «Движение вперёд приносит потери».       И Райдэн не думает, что сможет вынести ещё одну.