И будь я хоть трижды хорошим

Впоследствии, пытаясь вспомнить, когда всё началось, Артур раз за разом сталкивается с серьёзной проблемой. Он просто не помнит, в какой именно момент что-то окончательно пошло не так, свернуло с запланированного маршрута и разбилось о твёрдую кирпичную кладку суровой реальности. Артуру семь. Мама снова уходит на суточное дежурство в хирургическое отделение городской больницы. Оставить его не с кем, поэтому отец принимает решение взять сына с собой на работу.       — Поедешь со мной в дом хозяина. Артур тогда молча кивает, хотя мысленно задаётся вопросом — что значит «дом хозяина»? Они ведь не собаки какие-то или коты. У людей не бывает хозяев. У людей, как правило, соседи, друзья, родственники, противные одноклассники, девчонка с дурацкой чёлкой, но красивой улыбкой. За последнее, кстати, Артур уже тогда готов многое простить, потому что и сам обожает улыбаться. Дом большой, на фоне высоких каменных стен и просторных дворов Артур чувствует себя совсем мелким, но, гордо задрав подбородок, идёт за отцом, строя из себя крутого. На папе чёрный костюм — идеальный такой, ни одной складочки, мама бы гордилась. Артур думает, что когда подрастёт, тоже хотел бы носить такие. Хозяин оказывается вполне нормальным мужиком. Артуру, как равному, руку пожимает и ведёт его за собой на задний двор, где в окружении сочной зелени и разнообразия кустарных роз сидит мальчик. Даже когда взрослые уходят, Артур всё ещё стоит над ним и рассматривает сына хозяина сверху вниз. Тому, кажется, всё равно. Он больше увлечён какой-то книгой. Ричарду тогда всего пять, но пыльная макулатура уже волнует его больше, чем окружающий мир. У него тонкие, чуть бледные запястья, выглядывающие из-под рукавов строгого джемпера. Почему-то именно руки мальчика приковывают внимание Артура, когда он опускается рядом прямо на газон и продолжает с интересом разглядывать нового знакомого. Длинные аккуратные пальцы сжимают книгу, затем медленно цепляют страницу и переворачивают с тихим шорохом. Артур понимает — этот мальчик не особый любитель поболтать, в отличие от него самого. Нагло вторгнувшись в его личное пространство, Артур хватает книгу и взамен неё протягивает свою ладонь:       — Привет, я Артур, — и плевать, что ты даже ни разу ещё не посмотрел на меня. Ричард медленно поднимает глаза, которые при дневном свете кажутся почти прозрачными. Они серые, как сентябрьское небо. Артур ненавидит осень, ему по душе больше знойное лето, когда можно целыми днями играть во дворе и носиться с собакой, или же самый разгар зимы, чтобы лепить фигуры и бросаться снежками. Но Ричард другой. Ричард уже тогда отличается. Артуру он руку пожимает будто нехотя, но прогнать его со своей территории не торопится. Это первая победа. За ней последует ещё одна, ещё и ещё. Артур всё чаще упрашивает отца взять его с собой, потому что мальчик с пронзительным взглядом и бледной кожей ему нравится. Он не похож на других и тем самым вызывает интерес. Смотрит на него всегда исподлобья, словно никак не может понять, что этот чужеземец забыл на его мирном островке спокойствия. Артур хаотичный. Он вносит смуту везде, где появляется. Притаскивает с собой мяч, бегает по двору, пытаясь и Ричарда вовлечь в игру, но тот только наблюдает. Подтягивает колени к груди и кладёт на них подбородок. Пара каштановых кудряшек падает ему на лоб, делая его по-детски очаровательным, что совершенно не сочетается со взглядом. Так пристально и цепко даже не все взрослые смотрят. Они учатся в одной школе. Ричард поступает в первый класс, когда Артур уже переходит в третий. Ему бы и дальше с приятелями носиться по коридорам, доставляя учителям головную боль, но вместо этого после каждого урока Артур находит Ричарда и проводит с ним все перемены. Таскает ему шоколадные батончики, потому что не в силах смотреть, как это мелкое хмурое недоразумение жуёт какую-то траву, принесённую в контейнере из дома. Мама у него прикольная, но готовит безвкусные обеды. Артур гиперактивный. У него шило в одном месте и бесконечный заряд аккумулятора, который не садится даже после уроков физкультуры. Он наматывает круги на поле, одетый в школьную футбольную форму и, не замолкая, расписывает Ричарду свою блестящую карьеру в английской сборной. Ричард слушает, изредка вставляя едкие комментарии, но не из вредности, а скорее… ну, он просто такой, Артур уже привык. Он подбегает к нему сзади, взъерошивает кудрявые волосы, которые на ощупь очень мягкие, и скрывается раньше, чем этот маленький сноб успеет стукнуть его книгой по голове. Когда на костяшках Артура начинают появляться ранки с подсохшей кровью, а под глазами расцветают первые фингалы, отец проводит с ним воспитательную беседу. Её хватает ровно на неделю, пока в коридоре школы Артур не цепляется с очередным выскочкой. Он совершенно не умеет держать себя в руках, да и, честно говоря, не особо старается. Ему нравится драться, по мере взросления всё больше и больше. Приятное обжигающее чувство каждый раз вспыхивает под кожей, когда его кулак достигает цели, оставляя на теле противника след. Ричард в такие моменты обычно стоит в сторонке и просто смотрит, как его друг колошматит сразу троих. Артуру уже четырнадцать, он считает себя пиздец взрослым и важным. После, рассматривая его разукрашенное лицо, Ричард закатывает глаза, в очередной раз называет Артура идиотом и, ничуть ему не сочувствуя, прикладывает ватный тампон к разбитой губе.       — Ай, блядь, больно же! — Артур шипит и матерится, но все его недовольства отскаивают от Ричарда, как пули от непробиваемых стёкол. Артур такое видел, ему отец показывал. Ричарду нравится химия, он вечно сидит, уткнувшись в свои колбы, и что-то варганит. Артуру нравится история, она внезапно оказывается интересной, если не пинать на уроках детородные органы и внимательно слушать преподавателя. С будущим он пока не определился, но гуманитарные науки кажутся не самым худшим вариантом. Правда, ещё не известно, куда Ричард поступит. Перед ним распахнуты двери лучших университетов Великобритании, которые встретят его (и деньги его отца) с распростёртыми объятиями. Артура, вообще-то, тоже, если он захочет. Это ведь что-то само собой разумеющееся — поступить туда же, куда и Ричард. Типа… они уже столько лет вместе, Ричард даже беситься на него перестал. В шестнадцать Артур впервые трахается с какой-то девчонкой после хэллоуинской вечеринки. Кажется, её зовут Кэсси или Кэтти. Ему, по правде говоря, так глубоко похуй. Но она симпатичная, умная, вроде, судя по её болтовне, с этими своими тёмными кудряшками, которые каскадом лежат на спине. Артуру нравится трогать и зарываться в них пальцами даже больше, чем целоваться. Губы у неё слишком… мягкие и пухлые. Похрен. Зато глаза серые. Своим первым сексом он остаётся вполне довольным. В красках всё рассказывает Ричарду в тот же день. Он его по обыкновению внимательно слушает, даже пару наводящих вопросов задаёт.       — Тебе понравилось?       — Ну да, нормально было, но надо ещё пробовать. Свои слова Артур воспринимает буквально. К концу выпускного класса поток девушек, побывавших в его постели (и не только постели) становится таким длинным, что Ричард советует ему сходить в клинику и провериться на наличие венерических заболеваний. Артур только плюхается рядом на диван, закинув ноги на колени друга, и мечтательно прикрывает глаза.       — Жизнь — охуительная штука, маленький господин, — давнее, прижившееся прозвище щекочет рецепторы языка и мягкой массой оседает где-то в гортани. Артур уже не ребёнок, понимает, что к чему. И какую работу выполняет отец, являясь главой безопасности одной из самых влиятельных семей в Лондоне, и чем занимается сама семья. Поступление в Оксфорд маячит перед самым носом, а факультет гуманитарных наук машет ему рукой. Они с Ричардом всё обсудили, через два года пересекутся в стенах старейшего университета страны. Артур потом вспоминает — наверное, вот в этот момент всё покатилось в ебеня. Когда просто прогуливаясь по вечерним улицам города, они умудрились столкнуться с не самой приятной компанией. Артуру так глубоко похер, он, не раздумывая, прошёл бы мимо, но эти уроды допускают единственную и самую ужасную ошибку — они задевают Ричарда. Паренёк в дорогой одежде и с высокомерным взглядом кажется им прекрасной мишенью до того момента, пока Артур не вклинивается между ними. Рука придурка, которой он по глупости посмел прикоснуться к Ричарду, оказывается сломана в двух местах. Он орёт, визжит, как свинья на бойне, а остальные налетают следом. Артуру слишком просто — он тренируется почти каждый день, а дополнительные занятия с отцом и вовсе обеспечивают ему лучшую физическую подготовку. Парни продолжают выёбываться и исходят слюной в сторону Ричарда, который просто наблюдает за происходящим. Каждое оскорбление, вылетевшее из чужого грязного рта, Артур заталкивает обратно вместе с выбитыми зубами. Каждый взгляд сопровождается сломанной конечностью и вывихнутыми суставами. Когда Артур сидит верхом на последнем, коленями вжимая в грязный асфальт и методично выбивая из него всё дерьмо, кто-то оттаскивает его со спины. Неравнодушные прохожие вмешиваются прежде, чем он забьёт кого-то до смерти. Артур нехотя поднимает взгляд, боясь сейчас столкнуться с осуждением в серых глазах, но Ричард ему улыбается. Знакомое приятное тепло вновь растекается под кожей, и Артур улыбается в ответ. Потому что есть в этом что-то пиздец головокружительное — держать в руках чужую жизнь, зная, что в любой момент можешь её оборвать. Эйфория длится недолго. Оксфорд и дальнейшие планы накрываются медным тазом под гневом отца. Он впервые видит его таким злым.       — Думаешь, ты такой крутой? Всё можешь? Бессмертным себя возомнил? — отец нависает над ним скалой, давит физически и морально, заставляя отступить. Его выглаженный костюм сейчас уже не кажется верхом мечтаний, скорее непробиваемой бронёй и одновременно панцирем, который отец не снимает годами. Он ставит его перед фактом — Артур пойдёт в армию. По стопам своего любимого родителя, чтобы на собственной шкуре прочувствовать, каково это — молча выполнять приказы, а не бездумно рваться в бой, размахивая кулаками. Школа жизни и прочее дерьмо, Артур почти не слушает, потому что мысль, бьющаяся в голове, перекрывает всё остальное. Если он пойдёт в армию, ему придётся оставить Ричарда. И это чувство внезапной паники и беспомощности сравнимо со ржавым ножом, вспарывающим грудную клетку между рёбрами.       — Ты не можешь пойти, — в голосе Ричарда впервые слышится что-то едва ощутимое, почти незаметное, но Артур слишком хорошо его знает. Иногда кажется, что знает даже лучше себя.       — Я должен. И это херово должен костью встревает в горле. Ричард бесится. Ричард не разговаривает с ним месяц, успешно игнорируя все попытки Артура решить конфликт. И только в последний день, когда до отъезда Артура остаётся два часа, Ричард появляется на пороге их дома. Растрёпанный такой, бледнее обычного и весь осунувшийся будто.       — Это плохая идея, — тихо говорит он.       — Плохая, — соглашается Артур. Ему почти восемнадцать, вот-вот стукнет совершеннолетие, но Ричард всё ещё подросток, который смотрит на него затравленно и обречённо.       — Оттуда нормальными не возвращаются.       — Не возвращаются, — Артур улыбается. — Но я им и не был. Разве нет? Ричард смотрит ещё немного, а потом демонстративно закатывает глаза, но всё-таки подходит ближе. Обнимать его странно, к проявлению чувств этой ледышки Артур не привык, но тело у него, вопреки всему, тёплое и пахнет знакомо. Пахнет домом. Пахнет детством, которое в этот момент утекает сквозь пальцы. Когда Ричард отстраняется и уходит, оставляя его одного, Артур чётко понимает значение слова «хозяин». Теперь оно не кажется таким диким, применимым только к животным. У Артура на шее затягивается цепь, а поводок от неё в руке у Ричарда, который только ему умеет улыбаться. Пожалуй, это не самая худшая участь. …Армия для Артура проходит относительно легко. Не считая сломанного носа и двух пальцев левой руки (не надо было выёбываться), к моменту окончания службы он всё ещё не то чтобы умеет себя контролировать. С Ричардом списывались часто, на последний вопрос «когда вернёшься?» Артур ответил кратко и лаконично — через четыре года, у меня контракт. Отец его идею не одобряет, но и не препятствует, сам через спецназ прошёл. Он только странным голосом говорит — не потеряй себя. Артур не вдумывается. Ему всё происходящее начинает нравиться. Постоянная опасность и угроза, сопровождающие его на заданиях, адреналин, бушующий в крови, и отдача оружия. После первого убийства Артур не чувствует ничего, кроме лёгкой брезгливости, когда мозги арабского мужика размазываются по стене. После второго даже этого нет. После третьего… он перестаёт считать. Приедается. Убивать людей оказывается легко и чертовски скучно, когда ты на стороне правых, а стрелять должен по виноватым. У Артура на теле появляются шрамы. К двадцати трём годам он уже мало похож на того мальчишку, который любил снежками кидаться. Стоя перед зеркалом и внимательно рассматривая своё отражение, криво усмехается. И это подобие улыбки удачно гармонирует с лихорадочным блеском на карей радужке глаз. Возвращение домой напоминает погружение в тягучий кисель. Мать причитает и обнимает его каждые пять минут, отец вроде одобрительно хлопает по плечу. Артуру настолько всё равно, что от самого воротит. Ему скорее хочется поехать в знакомый особняк и посмотреть на человека, мысли о котором он старательно выкидывал из головы последние годы. Потому что Ричард — табу. Ричард был единственной причиной, из-за которой он мог махнуть на всё рукой и сорваться домой, нарушая все правила. Потому что в отдалении и разлуке Ричард внезапно оказался ещё более важным и значимым, чем раньше. Артур почти забыл, каково это — стоять в абсолютной тишине под прицелом глаз цвета холодной стали, которая режет подобно острому клинку. Ричард изменился. Вырос, подсказывает что-то внутри. В плечах разошёлся, возмужал. Такой и въебать теперь может.       — Ну… типа привет? — Артур улыбается, по дёрнувшемуся нерву на лице Ричарда понимая, что не стоило игнорировать его два года. И да, он ему всё-таки въёбывает. Подлетает, размахивается и бьёт так, что голова назад отклоняется, а кожа на губе рвётся. Артур улыбается ещё шире, потирая пострадавшую челюсть, которая теперь болезненно ноет. Блядь, ему даже на службе так не прилетало.       — Максимально тёплый приём, мне нравится.       — Пошёл нахер, — шипит Ричард. Другой бы на месте Артура обиделся, но… проявление эмоций у Ричарда случается так редко, что его вспышкой гнева (вполне обоснованного) можно только наслаждаться.       — Ладно, — он пожимает плечами и собирается развернуться, но…       — Стоять! Грубое столкновение выбивает из лёгких весь воздух, когда Ричард буквально врезается в него. Обнимает, к нему прижимается, закутывая в подобие кокона, в котором хочется остаться навсегда. От Ричарда всё ещё пахнет домом. Артуру всё ещё пиздец как нравится обнимать его в ответ.       — Рич, раздвоение личности — серьёзная штука.       — Заткнись.       — Я тоже скучал. Позже, сидя на веранде и разглядывая привычное убранство хозяйского сада, Артур вытаскивает сигарету из пачки и поджигает её.       — Ты начал курить? — Ричард почти незаметно морщится.       — Нет. Да, — Артур морщится. — Иногда, — он делает затяжку, выдыхает дым в свежий вечерний воздух и тушит сигарету. Ричарду, очевидно, запах не нравится. Артур не вздрагивает, когда холодные пальцы касаются его запястья, обхватывают и аккуратно поворачивают так, чтобы при свете фонаря стали видны шрамы на предплечьях. Ричард рассматривает их с каким-то странным выражением на лице и поджимает губы.       — Оно того стоило?       — Если скажу, что мне даже в кайф было — ты посчитаешь меня психопатом? Ричард молчит ровно две минуты — Артур мысленно считал. Потом проводит указательным пальцем по самой грубой отметине возле локтя, оставшейся после ножевого ранения, и улыбается самым краешком губ.       — Я когда-нибудь осуждал твои пристрастия? Хочется рассмеяться и спросить, как бы этот умник отреагировал, если бы узнал, какие пристрастия у Артура в постели. Его от сероглазых людей с вьющимися волосами и подобием интеллекта в мозгах скоро тошнить начнёт. От всех, кроме одного, но ему он, конечно же, никогда этого не скажет. Маслом кашу не испортишь, а вот дружбу можно.       — Чем планируешь заниматься дальше?       — В душе не ебу, — честно отвечает Артур, залипая на то, как Ричард поправляет манжеты кристально белой рубашки.       — Стань моим телохранителем.       — Пиздец, — Артур смеётся. — Предлагаешь мне пойти по стопам отца и плясать под дудку твоей семьи?       — Технически… — Ричард не договаривает, но Артур и так понимает. Да, технически, всю свою сознательную жизнь он это и делает. — Я никому другому не доверяю. И одного взгляда достаточно, чтобы с губ сорвалось согласие. Да и выбора, по сути, не было. Так, лишь жалкая иллюзия, что жизнь Артура находится в его собственных руках, а не в чужих. Ничего особо не меняется. Артур всё так же таскается за ним везде, как и прежде, только теперь вынужден носить дурацкий строгий костюм. Раньше, глядя на отца, Артур не понимал, что это вовсе не наряд, а спецформа. Год проходит в относительном спокойствии. Ричард заканчивает Оксфорд, пиздец весь из себя такой умный. А накануне Рождества на него впервые покушаются. Якобы случайный прохожий, столкнувшийся с ними на выходе из ресторана, вытаскивает нож. Артур успевает. Инстинкты срабатывают прежде, чем логическое мышление. Наблюдая за рукояткой, торчащей из груди распластавшегося на земле мужчины, Артур не замечает лужи крови, расползающейся под ним, окрашивающей снег в кричащий алый цвет. Его первое убийство на гражданке. Вместо привычного безразличия внутри разгорается странная, окрыляющая эйфория. Лишать кого-то жизни за Ричарда оказывается… приятно. Если начистоту, он бы сейчас и десяток людей убил, не раздумывая, потому что Ричард ему снова улыбается краешком губ. Во второй раз всё оказывается сложнее. Артур замечает стрелка слишком поздно, не успевает среагировать и предотвратить надвигающуюся катастрофу. Единственное, что он может — податься вперёд, закрывая собой. Пуля попадает куда-то в бок, кругом разносятся крики и панические возгласы, пол под спиной слишком твёрдый и холодный, а единственное, что замечает Артур — панику в серых глаз. Это можно считать личным достижением — умение вызывать у Ричарда эмоции. Пожалуй, один только Артур из семи миллиардов на земле и справляется с этой задачей. На больничной койке он валяется два месяца. Всё это время Ричард практически не отходит от него, притаскивает в палату кучу книг, читает, устроившись в мягком кресле в углу, и изредка вкидывает язвительные комментарии касательно страсти Артура к саморазрушению. Тот только отмахивается и улыбается, не желая вслух признавать, что за Ричарда, вообще-то, он и сдохнуть готов, если понадобится.       — Я хочу уйти, — голос у Ричарда спокойный и размеренный.       — Куда и зачем? — Артур, выворачивая руль автомобиля, краем глаза смотрит на сидящего рядом друга.       — Отец давит на меня, вся эта семейная империя как удавка на шее.       — Понял, — машина припарковывается неподалёку от дома, в котором они оба по сути выросли. — Я с тобой. Словно это не что-то очевидное и разумеющееся. Словно существует малейшая вероятность, что Артур позволит ему уйти одному. …Наверное, это и есть та самая точка невозврата. Потому что спустя пять лет, стоя на открытой крыше и с высоты тридцати этажей наблюдая за кипящей жизнью ночного Нью-Йорка, Артур понимает, что ничего бы менять не стал. Они оба вне закона, у обоих на руках столько крови и чужих жизней, что смертная казнь для них кажется слишком мягким наказанием. Но Артура всё устраивает. Он выпускает густой табачный дым в воздух и, повернувшись, смотрит на стоящего рядом Ричарда. У них плечи почти соприкасаются, у одного обтянутые тканью баснословно дорогого пиджака, а у второго кожаной курткой. Получается по факту, что они оба дерьмовые люди, иначе бы и не поладили много лет назад. И даже в других обстоятельствах будь они хоть трижды хорошими…       — Ты всегда был антигероем моей истории. Хер его знает, кто произносит это первым. То ли Артур, то ли Ричард, то ли вовсе одновременно, как они умеют. По уровню пафоса подходит Ричарду. По уровню просмотренных клишированных фильмов и прочитанных книг, мог ляпнуть и Артур. Поедешь со мной в дом хозяина. Так тогда сказал отец и был совершенно прав. Только он не учёл одного. Это может быть обоюдно и абсолютно взаимно.