Догони меня, если сможешь!

2017, Токио Треск. Падение. Стекло. Ваза, та самая, которую Миса притащила с какого-то блошиного рынка «в память о бабушке», разбилась о стену. Пепельница — следом. Сигареты, не до конца догоревшие, валялись на полу. В комнате пахло дымом, отчаянием и чем-то кислым — воспоминаниями, которые давно протухли в его голове. Майки стоял посреди квартиры. Разбитый, выжженный, злой. На кухонном столе, как насмешка, лежала записка. Кривые строчки. Почерк, который он знал наизусть. К которому прикасался. В который вглядывался, когда она писала в его блокноте или на его руке, смеясь. «Догони меня, если сможешь.» Он врезал кулаком в холодильник. Второй раз. Потом третий. Холодильник не выдержал и жалобно застонал, но он не остановился, пока пальцы не запульсировали от боли. — Какого… хрена, — прошипел он, отдышавшись. — Что ты творишь со мной, Миса… Он схватил куртку, потом отбросил. Пробежался глазами по бардаку в квартире, будто надеялся найти подсказку — куда она пошла, как пробралась мимо охраны. Как умудрилась оставить его, не сказав ни слова. “Ты же обещала… ты же говорила, что не бросишь меня, дура.” Майки рухнул на диван. Его голова откинулась назад, а из горла вырвался хриплый смех. Больше похожий на сдавленный стон. — «Не бросай меня»… Чушь, — он провёл ладонью по лицу, пытаясь отогнать наваждение. В голове всплывали картинки — она в его кофте, она смеётся, она ругается на него, когда он снова отказывается надевать шлем, она злится, когда он исчезает на разборки, она молчит, когда ему плохо… потому что знает, что это хуже любых слов. А теперь её нет. Снова. Треск. Телефон. Он резко дёрнулся. Экран мигнул. «Такуми(офис)» Он стёр лицо ладонью, нащупал кнопку вызова. — Что? — Босс. К вам пришла девушка. Утверждает, что знает, где находится Римано. Наступила пауза. Майки застыл. — Кто? — Юкиджи. Сказала, что всю остальную информацию предоставит только вам. Сидит внизу, на первом этаже. Попросила личной встречи. Сказала: «Это касается лично Майки. Он будет знать, почему». Голос Такуми звучал напряжённо, осторожно. Он знал: такое лучше не затягивать. — Держите её там, — голос Майки был низкий, резкий. — И не смейте ничего предпринимать до моего прихода. — Да, босс. Он сбросил звонок, даже не попрощавшись. На улице было сыро. Небо затянуто серым. Поздняя осень — та пора, когда даже ветер кажется сердитым. Он вышел, натянул капюшон, закрыл дверь, как будто что-то в нём не хотело возвращаться. К байку шёл медленно, но внутри бурлило. Как перед штормом. Он сел, завёл двигатель, и мотор взвыл, как будто тоже хотел кричать. Поворот. Поворот. Красный свет. Неважно. Он проехал. Город остался где-то сзади — в зеркале. В ушах шумел мотор, а в голове — её голос. Её смех. Её глаза, когда она смотрела на него после очередной глупости. Та ночь, когда она впервые сказала ему: «Ты всё ещё ребёнок, Манджи. Но ты мой.» Он вцепился в руль. Сильнее. “Почему ты ушла, Миса? Зачем?” Он не знал. Не знал, сколько ещё сможет это выдерживать. Он мог пережить кровь, предательство, смерть — но не её молчание. Не эту пустоту. Кто такая эта девчонка? Он пытался вспомнить. Юкиджи. Имя всплывало, как затонувший корабль — тускло, без деталей. Было что-то, когда они были школьниками. Помнил, что Миса как-то говорила, что та странно себя вела. Может, пыталась подружиться. Или подлезть к ней. Он не придавал значения. Тогда он вообще мало что замечал — кроме Мисами. Но теперь… Если эта Юкиджи действительно знает, где она… Что она с ней сделала? Почему знает, а Миса молчит? Он не верил. Но ехал. Быстро. Решительно. Ветер хлестал лицо. Шлем он, как обычно, не надел. “Ты снова уезжаешь, Майки? Ты всегда убегаешь.” Голос в голове. Миса. Прошлая. Ранняя. Нет, сейчас он не убегал. Он ехал навстречу. Штаб Бонтена вырос перед ним, как исполин. Чёрное здание, сверкающее стеклом, окружённое охраной, скрытыми камерами, машинами. Он остановил байк, заглушил двигатель. Тишина накатила резко, как удар. Он снял капюшон, медленно выдохнул. Смотрел на здание — не мигая. Где-то наверху, за стеклянными стенами, его ждали. Может, ответы. Может, ещё боль. Он сбросил ногу с байка, и на секунду закрыл глаза. «Если ты правда знаешь, где она — молись, чтобы не соврала. Или я сотру тебя в пыль.» Он открыл глаза и пошёл вперёд. Ветер поднимал сухие листья у его ног. Осень. Последняя, может быть, в которой он всё ещё будет чувствовать хоть что-то. 2005, Токио Дождь больше не шёл, но воздух за окном был мокрым. Он словно повис на карнизе, медленно стекая по стеклу длинными каплями, в которых отражались тусклые огни уличных фонарей. Осень в этом районе всегда была затяжной — сырой, порывистой, немного бессмысленной. Не яркой, не золотой, не поэтичной, как в книгах. Здесь она больше походила на туманное безвременье, которое хрустело под ногами и пропитывало кожу до костей. И всё же… она была настоящей. Мисами лежала на кровати, укрытая одеялом по грудь, не включая верхний свет. Только ночник в углу давал мягкое свечение, размытое, словно дышащее. Волосы её были влажные, спутанные, пахли привычным ванильно-шоколадным шампунем. Она никогда не меняла его — с раннего подросткового возраста. Тогда всё казалось сложным, тревожным, пугающим, но аромат этот был якорем: он не предавал. Он пах безопасностью и домом. Сейчас он мешался с запахом свежего воздуха, что проникал через приоткрытую форточку, и с мягкой шерстью её чёрного кота. Рюю устроился рядом, вытянув лапы и положив морду на подушку. Его зелёные глаза на мгновение открылись, когда Мисами глубоко вздохнула, потом снова сомкнулись. Он был рядом. Как всегда. Он не требовал ничего, не задавал вопросов. Просто был — тёплый, живой, спокойный. И в этом, пожалуй, было больше поддержки, чем во всех словах, сказанных ей за последние сутки. Время шло. Мисами не знала, сколько. В такие ночи часы теряли значение. Боль притуплялась, но не уходила. Всё, что произошло, вертелось в голове, как смазанная киноплёнка. Сцены, слова, кровь, крик… и глаза. Чьи-то. Слишком знакомые. Слишком пугающие. Она закрыла глаза, уткнулась носом в подушку, вдыхая запах собственных волос. Тот самый, тёплый. Мягкий. Безопасный. Но внутри всё было наоборот. «Ты держалась. Ты не кричала. Ты не сдалась». Она повторяла это мысленно, как мантру. Но всё равно чувствовала, как пальцы чуть подрагивают. Лёгкая дрожь, от которой нельзя спрятаться. Не от холода. От того, что не отпускает. Она не знала, что делать. Не знала, как жить с этим. Как будто её вывернули, осушили, и теперь она просто существовала — в теле, которое дышит, но не наполняется. Рюю повернулся, ткнулся носом в её локоть. — Прости, — прошептала она, — ты, наверное, чувствуешь всё это, да? Кот не ответил. Но не ушёл. Тихий скрип пола за дверью. Знакомый. Она не испугалась. Просто приподнялась, откинула одеяло. Мышцы тянуло, как после долгого напряжения, и от этого движение вышло вялым, немного неловким. Но она всё равно села — спина прямая, ноги в пледе. Так, чтобы рядом осталось место. Чтобы он мог сесть. Дверь открылась. — Миса? — тихо. Она посмотрела на него. Тени от ночника играли на его лице. Он был в футболке, немного помятой, с нелепой надписью на груди, и серых штанах. Волосы взъерошены. В руках — кружка. Пар поднимался в воздух, цепляясь за тьму. — Заходи, — сказала она мягко. Таки прошёл внутрь. Медленно. Осторожно. Без спешки. Он сел рядом, не дотронувшись, просто рядом. Как будто чувствовал, сколько места можно занять, чтобы не задеть. — Я знал, что ты не спишь, — сказал он, наконец, чуть улыбнувшись. — И ты. — Ну да. Кто вообще спит в такие ночи? Пауза. Мисами посмотрела на пар из кружки. — Какао? — Классика. На молоке, С корицей. — Спасибо. Он протянул ей кружку. Она приняла обеими руками. Глотнула — тепло разлилось по горлу, по груди. Словно впервые за вечер внутри стало хоть немного… тише. Таки смотрел на неё не в упор — чуть сбоку, как умеют только те, кто знает, когда лучше не смотреть прямо в боль. Он не спрашивал: «Что случилось?». Не говорил: «Расскажи». Он просто ждал. Или, наоборот, ничего не ждал. — Тебе страшно? — спросил он через минуту. Голос — чуть хриплый. Мисами обхватила кружку крепче. — Я… — она остановилась, потом посмотрела на него, на его глаза, в которых было то, чего не хватало всем остальным. — Я просто чувствую, будто что-то не так. Даже не снаружи. А… здесь, — она коснулась груди. — Больно? — Нет. Пусто. — Пауза. — Знаешь, будто ты идёшь по улице, всё спокойно, но у тебя внутри гул, как от приближающегося поезда. Ты не видишь его, но он идёт. И ты не знаешь — тебя собьёт или ты успеешь отойти. Он не ответил сразу. Только кивнул. — У меня такое бывало. — Его голос стал тише. — Только не из-за событий, а из-за людей. Когда не понимаешь, потерял ты кого-то или просто они стали дальше. И от этого внутри — белый шум. Мисами отпила ещё. Какао немного остыло, но всё равно было приятно. Как рука, касающаяся плеча. Не требуя ответа. — Спасибо, что пришёл, — сказала она вдруг. — Я не спал. А ты — это ты. Ты бы пришла ко мне, если бы я лежал и глядел в потолок, как призрак. — Я бы принесла тебе моти. — Она улыбнулась — чуть-чуть. — Вот. Видишь. У тебя вкуснее забота. Они оба улыбнулись. Мягко. Беззвучно. Рюю между ними пошевелился, но остался. Они не говорили о том. О случившемся. О крови. О мотивах. О том, что теперь делать. Он не спрашивал. Она не объясняла. Это было их молчаливое соглашение. Он спросил: — Ты… хочешь, чтобы кто-то остался рядом? Мисами не сразу ответила. Смотрела в пар от кружки. Он медленно исчезал в воздухе, оставляя после себя только тепло. — Наверное. Но не чтобы говорить. Просто… быть. — Я могу быть. Не говорить. — Ты уже есть. Спасибо. 2001, Йокогама Лёгкий дымок от уличных ларьков висел в воздухе, смешиваясь с сыростью пруда и свежестью листвы. Парк был почти пуст: по дорожкам рассыпались жёлтые листья, ветки над головой скрипели от ветра, и небо, хоть и светлое, было бледным — как остывшее молоко. Осень стояла глубокая, зрелая. Та, после которой уже не будет ни бабьего лета, ни случайных тёплых вечеров. Мисами тогда было десять. Она стояла в этом же парке — растерянная, со слипшимися на щеках следами от холодного сока. В руках у неё была пустая упаковка, ноги промокли в тонких носках. Она только что поняла, что потерялась: карусель осталась где-то позади, дети — шумные, яркие — исчезли из виду, и теперь всё казалось неправильным. Слишком тихим. Слишком взрослым. Но плакать не хотелось. Было стыдно. И немного страшно. Хотя больше — странно. Она ощущала это как сон, в котором всё кажется логичным, хотя ты понимаешь — просыпаться будет неприятно. Мисами пошла вперёд, свернула с главной дорожки, и вскоре заметила его. Он сидел на скамейке — низко, почти согнувшись, руки сжаты в кулаки, взгляд — упрямо опущен вниз. Мальчик был старше. Года на три или четыре, может. Смуглая кожа, наверное много отдыхает на солнце. Очень светлые волосы — будто выгорели на солнце, но не золотистые, а холодного пепельного оттенка. Глаза — не видно. Он не смотрел вверх. Но в нём сразу было что-то… неправильное. Или, наоборот, слишком правильное. Словно он сидел здесь уже сотню лет и просто ждал, когда его кто-нибудь заметит. Мисами остановилась. Хотела было пройти мимо. Но он слабо всхлипнул — едва слышно. Она замерла. И, как-то автоматически, подошла ближе. — Ты в порядке? — спросила она. Он не поднял головы. Голос его был хриплым, будто давно не говорил: — Иди отсюда. — Почему? — Она нахмурилась. — Ты плачешь. — Это не твоё дело. — Я всё равно потерялась, — честно сказала она и села на краешек скамейки. — Можно, я просто посижу? Он не ответил. Ветер тронул ветви, и с дерева над ними посыпались листья — один упал прямо на его плечо, он смахнул его резко, почти зло. Сжал губы. — Все лгут, — вдруг сказал он. — Знаешь? — Нет, — Мисами посмотрела на него. — Ну… может, иногда. Но не все. Он фыркнул. Губы дрогнули — то ли усмешка, то ли спазм. — Все. Даже если не сразу. Даже если пообещали не лгать. Она немного подумала. — Может, они боятся? Или не умеют по-другому. — Тогда зачем обещать? Он повернулся к ней — впервые. И Мисами едва не отшатнулась. Его глаза были… слишком взрослые. Фиолетовые, необычные, но такие пустые, и очень тихие. Точно в них не осталось ни детства, ни ожидания, что что-то будет хорошо. Только усталость и странная ярость, которую он прятал, но не мог скрыть. — Я не знаю, — честно призналась она. — Мне тоже не всегда говорят правду. — И что ты делаешь? — Я запоминаю. И больше не верю. Но всё равно люблю. Он снова отвернулся. Долго молчал. — А ты… почему одна? — Потерялась. На дне рождения. Пошла за соком, а потом… никто не ждал. Он посмотрел на неё как-то странно — будто заметил только сейчас. — Тебе не страшно? — Страшно. Но если я начну плакать, ничего не изменится. Он кивнул. Медленно. И вытер лицо рукавом — в движении было что-то упрямо-решительное. — Мне казалось, я сильный, — сказал он, почти шёпотом. — Но если сильный, то почему больно? — Потому что сильным тоже бывает больно, — ответила Мисами. — Просто не все признаются. Он тихо засмеялся. Нехотя. Но всё же засмеялся. — Ты странная. — Ты тоже, — пожала она плечами. Они замолчали. Ветер дунул сильнее. Где-то вдалеке зашумела электричка, за склоном промчался велосипедист. Осень становилась всё холоднее, но скамейка была тёплой от их присутствия. — Хочешь, я помогу найти станцию? — спросил он после долгой паузы. — Ты знаешь, как? Он кивнул. — Я всё знаю в этом городе. Мисами встала. Он — тоже. Ростом был выше. Даже немного сутулый. На нём был чёрный кардиган и старые, поношенные кроссовки. Но двигался он уверенно — как человек, который давно привык сам себе быть и домом, и дорогой. — Спасибо, — сказала она. Он не ответил. Просто пошёл вперёд. Она шла рядом. Молча. Они больше не разговаривали. Только шаги по гравию, шелест листьев, и редкие взгляды в сторону прохожих. Когда они дошли до станции, он остановился и посмотрел вперёд. — Там платформа. Первая линия. Доедешь. — А ты? — А живу тут, в Йокогаме. — Глупый был вопрос. Она посмотрела на него. Хотела было спросить имя — но он уже отвернулся. Уходил быстро. Почти бежал. И когда исчез за поворотом, казалось, что был мираж. Мисами долго стояла на месте. Ветер трепал подол её пальто. В руках она всё ещё держала пустую упаковку от сока. Она не знала, как его звали. Но никогда не забыла его взгляд.