Поздно пролитые слезы

— Николай Васильевич, спасибо, что приехали, — мельтешившая перед глазами Наталья тот час замерла, увидев на своём пороге мужчину, которого уже и не надеялась здесь встретить. — Я не смел отказать Вам, — вполголоса произнес Гоголь, осматривая дом, казавшийся ему совсем недавно самым приятным и самым живым местом во всём мире, а теперь это полупустое помещение веяло лишь скукой и унынием. Этот дом умер вместе с Александром Сергеевичем. В попытке что-то сказать, дабы прервать неловкое молчание, нависшее между ними только что, молодой писатель хотел уж открыть рот, как вдруг стиснул зубы, не дав себе вымолвить и слова, и скользнул взглядом по обнаженным участкам кожи вдовы. Ранее она была благородного фарфорового цвета, но теперь… Наталья была младше всего на три года, но её некогда полное счастья лицо потускнело и теперь выражало лишь смертельную грусть, а в глазах читались усталость и боль утраты. Она понимающе кивнула, видя, что Николай не в силах подобрать нужных слов, так некстати вылетевших из головы ещё тогда, в Париже, когда он только узнал про гибель своего самого близкого друга. — Мне не помешала бы Ваша помощь, — сглотнув, прервала паузу Гончарова, едва заметно теребя своё платье. — Прошу за мной, — она не желала терять и секунды, находясь здесь, где всё напоминало о нём. Гоголь застыл на несколько секунд в попытке прийти в себя, а когда очнулся, увидел, что хозяйка уже стояла у входа в кабинет Пушкина, впиваясь своими пальцами в открытую дверь, едва не выходя из себя из-за слишком долго висящего где-то в своих мыслях мужчины. Впрочем, понять её можно. Потеря любимого мужа и всеобщее обсуждение слишком уж сильно грузило и так нагруженную четырьмя детьми девушку. Удивительно, что Наталья ещё хоть как-то держится, а не валяется на кровати, не в силах даже подняться. — Я знаю, как много для Вас значит этот кабинет, — немного погодя произнесла она, глядя в расширившиеся глаза Николая Васильевича, — потому мне хотелось бы оставить его Вам. Быть может, Вы найдете что-то, что захотите оставить себе, на память. Или что-нибудь, что приглянется только Вам, ведь Вы хорошо знали его, — с этими словами она оставила мужчину один на один со своими мыслями, шустро передвигая ногами и снова растерянно бродя по квартире, пытаясь взяться хоть за что-то, но все попытки оставались тщетны, а предметы валились из рук на пол, так и оставаясь там. Гоголь застыл, глядя на столь полюбившийся кабинет, который сейчас пустовал без своего хозяина. Весь его вид заставлял биться сердце писателя сильнее, ещё больше вгоняя в тоску и заставляя вспоминать дни минувшего будущего. Здесь всё, абсолютно всё напоминало его: кожаное кресло, на котором он любил развалиться и подолгу курить трубку, погружаясь в свои мысли и напрочь забывая про своего гостя, невольно любующегося поэтом; разбросанные по всему столу исписанные листки бумаги, приковывающие к себе взор каждого, кто когда-либо заходил сюда в надежде узнать, что же ещё такого пишет гениальнейший автор; большой диван, на котором Александр спал, когда у него что-то не получалось; деревянный столик с выдвижными ящичками, который он выбирал вместе с Колей, как сейчас помнившим тогдашний вечер, когда Пушкин, ни с того ни с сего схватил своего друга в охапку и потащил в магазин, решив, что старый стол ему наскучил… — Николай Васильевич, посмотрите вот этот, — Александр Сергеевич воодушевлённо осматривал очередной стол, заглядывая в его ящички, смотря и сверху, и снизу, когда рядом стоящий с ним писатель лишь тяжело вздыхал, уже порядком уставший от этого сумбурно бродящего то направо, то налево мужчины, резко подумавшего, что именно старый стол мешал его планам и его срочно стоит заменить. — По-моему, очень даже неплохо, а Вы как думаете? — Чего-то не хватает, — отстранённо произнёс Гоголь, поистине наслаждаясь компанией поэта, находя в этом что-то привлекательное и очень-очень личное, трогающее его до глубины души. — Взгляните на этот, — встрепенулся вдруг он, показывая на самый простецкий столик, который здесь только был. — И что же в нём такого, что Вы, Николай Васильевич, отвергли все прочие? — вмиг оказавшийся рядом Пушкин слегка озадачил мужчину, испугавшегося мягкого приземления рук стоящего рядом на свои плечи. — Присмотритесь, он не так прост, как кажется, — мечтательно произнес Николай, выныривая из полуобъятий, слишком сильно смущаясь такой непозволительной близости. Александр Сергеевич недоумённо пожал плечами, осматривая со всех сторон «деревяшку на ногах» (как он прозвал это потом, попутно говоря всем зашедшим к нему в кабинет, пусть даже на минутку, что этот стол ему помогал выбрать пусть и начинающий, но уже выдающийся талант). — Сделайте мне такой, — окликнул Пушкин находившихся неподалеку работников, после тщательного изучения и рассматривания мебели, — но добавьте в него кое-что, — сказал он гораздо тише, медленно приближаясь к встрепенувшемуся писателю. — Где бы, по Вашему мнению, можно было бы припрятать ящичек, чтобы о нём никто не прознал? — Вот здесь, — совершенно не задумываясь, прошептал с некой таинственностью писатель, словно боясь, что его услышат. В этот момент он уже опустился на корточки и указал своей слегка подрагивающей ладонью на место под столешницей. — Можно сделать встроенный ящик, открывающийся вниз по диагонали. — Слышали? — поэт повернулся к рядом стоящим людям, не покидающих их ещё с начала всего пути. — Мне нужен точно такой же стол, но с потайным ящичком, — с этими словами он быстрым шагом покинул помещение, лишь единожды остановившись и окликнув Гоголя, засеменившего следом. Нахлынувшие волной воспоминания неприятно укололи куда-то в грудь, а ком в горле, мешал нормально дышать. Стоящие в глазах слезы уже застелили всё пеленой, размыв картинку перед глазами. Пару раз протерев лицо платочком, Николай Васильевич присел на корточки, аккуратно поддевая пальцами сокрытый от чужих глаз ящик, не в силах удержаться и глянуть, что же такого хотелось припрятать его другу. Как только тот был открыт, из него посыпалась куча неподписанных писем прямо на ковер. Любопытство вновь одолевает Гоголя, заставляя вскрыть хотя бы одно. И он не в силах сопротивляться, мысленно извинившись тысячу раз перед умершим, таки вскрывает запечатанное письмо, что попалось под руку и медленно разворачивает дрожащими руками. Взгляд скользил по строчкам, написанным на иностранном языке. Каждое слово давалось ему с трудом, но не из-за незнания языка. Слёзы медленно текли по щекам, но он не обращал на них никакого внимания, внимательно вчитываясь в каждую букву. В конце концов, письмо выпало из его рук, и писатель судорожно принялся открывать последующие, но везде, абсолютно везде, он видел одно и то же. Эти письма были адресованы ему. Начиная их первой встречей и заканчивая, как оказалось, последней. Каждый из конвертов датирован. Вскрыв ещё одно, Николай едва не выронил и его из рук.

9 февраля 1837 год

Не знаю, увижу ли я Вас снова, но мысль, что нет, приводит меня в трепет, заставляя надеяться на лучшее. Хотя видеть и слышать Вас составляет для меня счастье, я предпочитаю не говорить, а писать Вам, надеясь, что это никогда не всплывёт и Вас не осудят наравне со мной. Мои письма, наверное, будут перехватывать, читать и неизбежно обсуждать и даже, вероятно, осуждать, а после торжественно предавать сожжению. Но это нисколько не останавливает меня, а наоборот, лишь ещё больше раззадоривает. Не правда ли, в письмах я гораздо любезнее, чем при личном свидании; так вот, если я останусь жив, а Вы после всего случившегося приедете, я обещаю вам быть любезным до чрезвычайности — в понедельник я буду весел, во вторник восторжен, в среду нежен, в четверг игрив, в пятницу, субботу и воскресенье буду являться чем Вам угодно, и всю неделю — у Ваших ног. Вы знаете, я испытал на себе все Ваше могущество. Вам обязан я тем, что познал все, что есть самого судорожного и мучительного в любовном опьянении, и все, что есть в нем самого ошеломляющего. От всего этого у меня осталась лишь слабость выздоравливающего, одна привязанность, очень нежная, очень искренняя, — и немного робости, которую я не могу побороть.

А.П.

Николай Васильевич громко и непроизвольно всхлипывает, резко поднося ладонь ко рту. Его не должны услышать. Никто не должен узнать об этих письмах. Дрожащими руками мужчина поспешно пихал всё, чем был усыпан ковёр, в свой маленький дорожный чемоданчик, несмотря на льющиеся водопадом слёзы горечи и потери. Всё это время его чувства, которые он считал неправильными, его чувства, которые он замалчивал, называя это грехом всякий раз, стоило ему вернуться домой после очередной встречи и завалиться на холодную кровать, мысленно проклиная себя за мысли, в которых он любил не дружеской любовью. Гоголь с грустью вспоминал все проведённые дни и ночи вместе, все вечера, когда они вместе сидели под столом (Саша сидел за компанию и успокаивал его), прячась от столь нелюбимой и столь пугающей Колю грозы, все прикосновения, которые позволял себе поэт, не разрешая себе лишнего, довольствуясь лишь дозволительными этикетом касаниями, лишь единожды дав себе выпить лишнего и поддавшись моменту, притянул за талию горячо любимого писателя и слился с ним в чувственном танце, о котором молодое сердце Николая ещё долго не спешило забывать, подкидывая разные варианты продолжения вечера, если бы он не сбежал тогда, стыдливо прикрывая истинную причину разболевшимся горлом, в попытках спрятать своё раскрасневшееся от смущения лицо. — Николай Васильевич, у Вас всё в порядке? — озабоченно спросила одна из служанок, услышавшая тихие всхлипы писателя за дверью. — Да, да, — заикаясь, отстранённо произнёс он, быстро поднимаясь с пола и оглядываясь, дабы не забыть ещё чего-нибудь. — Мне нужно идти, передайте Наталье Николаевне, что я плохо себя чувствую и буду завтра, мне нужно прийти в себя и подлечиться, — с этими словами Николай вышел из дома, вдыхая холодный воздух зимнего Петербурга и чувствуя, как леденеют его мокрые ресницы.