Дядя

      Дядя Герман был веселым. Он всегда приходил к Клаусу с каким-нибудь подарком: то конфетку ему впихнет, ту самую, вкусную, любимую, которую мама обычно запрещает (подмигнёт так ещё, обещая, что это будет их общим секретом), то с игрушкой, на которую Клаус ненавязчиво заглядывался в магазине, то с деньгой, которую он заслужил как «самый послушный сын для своей матери». Он любил дядю Германа. Дядя Герман, в каком-то смысле, выступал для него примером для подражания, красным светом, когда Клаусу очень хотелось сказать матери что-нибудь плохое и гарантией хорошего воскресения. Он всегда приезжал по воскресеньям.       Однажды Клаус подбежал к своему дяде, практически влетая в него и сбивая с ног, радостно сообщая о том, что он самый лучший дядя на свете. Дядя тогда лишь улыбнулся и потрепал его по кудрявой макушке, но Клаус почувствовал, будто эти слова его как-то задели. В каком-то… Негативном ключе. Будто сам он так не считал.       Иногда дядя ругался с матерью. Обычно они уходили на кухню, отправляя Клауса рисовать, играть или заниматься любыми другими детскими делами, так что сами разговоры он не слышал. Да и едва ли Клаус понимал их суть: они обсуждали что-то взрослое. Что-то серьезное. Что-то, что он по определению не должен был понимать в своем возрасте.       Наследство. Уход отца. Рак. Алкоголизм. Все эти слова смешивались в разуме Клауса в одну непонятную и неприятную бурду, о которой хотелось размышлять как можно меньше. Да и зачем ему? Пусть этим занимаются взрослые. Это же, типа, взрослые. А он просто маленький мальчик. Такие не должны разбираться вопросом о делении квартиры, счетах и… Что такое ремиссия?       Так он думал, пока однажды матери не позвонили. Клаус тогда рисовал… Кажется, свою семью? Дядя там тоже был. Такой высокий, синий и немного кривой. Клаус нарисовал над всеми ними сердечки, вскочил с места и радостно посмотрел на свой рисунок, выставив его перед собой. Матери должно было понравиться.       Он побежал на кухню и обнаружил мать, ревущую навзрыд. Клаус застопорился. Он впервые видел мать… Такой. Он не знал, как реагировать и как успокоить её.       Его мать молилась. Его мать крестилась. Его мать жалела о том, что наговорила дяде накануне и просила Господа благословить его и её душу. Она отдала бы всё на свете, лишь бы однажды увидеться с дядей и извиниться перед ним. Она… Она даже не заметила, что Клаус стоит в дверном проёме и нервно сжимает рисунок, иногда бросая взгляд на нарисованного дядю и размышляя над тем, что с ним приключилось снова.       Дядя умер. Клаус осознал это в полной мере только тогда, когда пришел на похороны. Столько незнакомых ему людей, и все плачут, все молятся и все говорят о тех взрослых вещах, которые Клаус отчаянно пытался игнорировать.       И в один момент, оглядываясь вокруг себя и сталкиваясь взглядом с батюшкой, Клаус понял: вот она какая, смерть. Все смертны. Он смертен. Его мать смертна. Даже тот самый батюшка, который уверял, что дядю ждет великолепная жизнь на небесах — смертен.       Его дядя больше не придёт. Не даст ему конфет, не принесёт игрушку и не похвалит за послушание. Клаус не сможет его обнять, уверяя, что он самый лучший на свете. Он больше не придёт поругаться с матерью, чтобы потом помириться и посидеть поговорить о других взрослых вещах, разве что менее значимых.       Это было… Несправедливо.       Клаус задумался над тем, что это не может быть концом. Просто не бывает такого, чтобы человека раз — и не стало. Это какой-то бред. А как же Рай? Загробный мир? Души, что наблюдают за ними с небес?       И, в целом, он был прав. В будущем Клаус ещё ни раз задумается над тем, как он хотел бы, чтобы для людей смерть была конечным итогом. Ничего загробного. Никаких гребанных призраков. Покой и умиротворение, мать его.       Но Клаус был упёртым ребёнком. Вскоре после похорон ему пришлось посидеть у матери на работе: она была медсестрой в местной больнице, в которой и умер дядя.       Он просто сидел на лавке около кабинета, мотал ногами взад-вперед и думал о дяде. Вспоминал каждое воскресенье, проведенное с ним: как они ходили в парк кормить уток, и как однажды дядя усадил его на плечи, чтобы Клаус мог наблюдать концерт с высоты. Думал о том, что это было весело, и он бы хотел это повторить… Как-нибудь.       Он зажмурился, закрывая руками лицо и подумал: «Господи, я просто хочу снова поговорить с дядей».       И когда он поднял глаза вновь, он увидел его. Дядю Германа.       Конечно, его внешний вид смутил Клауса, но не настолько, насколько на самом деле должен был. Он просто выглядел очень уставшим и потрёпанным. Но дядя же… Умер. Вполне логично, что мёртвые как-то так и должны выглядеть. Он видел некоторые религиозные фильмы — именно так их и изображали!       С впалыми внутрь глазами, обвисшей кожей и отвисшей челюстью, в которой не хватает нескольких гнилых зубов.       Клаус помахал ему рукой. Дядя ничего не ответил.       Клауса не смутило и это. Он даже не обратил внимание на челюсть, с которой невозможно говорить. Едва ли он тогда задумывался, что материальный облик влияет на призраков. Едва ли он вообще тогда задумывался, что в той ситуации что-то было не так.       Он протянул руку к дяде, когда услышал истошный крик, от которого Клауса подпрыгнул на месте. Он никогда не слышал, чтобы люди кричали… Так. Он обернулся.       И улыбнулся.       — Эй, мам! Ты же хотела поговорить с дядей?