Пойдешь и спрыгнешь

…это дьявол под маской Бога внушает надежду там, где надежды нет. Д. Быков

      Что ж, рано или поздно за ним должны были прийти. Совершенно ясно, что это засада: местные оборванцы расставлены вроде бы и грамотно, но совершенно не умеют прятаться как следует. Вечная ферелденская беда, он заметил это еще на Долгой дороге… А Тальесен — Тальесен даже и не прячется.       Он не слишком хорошо помнил, что плел тогда, валяясь в луже собственной крови под ногами у Стража. Язык у него всегда обгонял мысли, да и от кровопотери вело что от твоего антиванского бренди: во рту сладко, в голове — мутно. И все же к его болтовне прислушались. Он подумал тогда: ладно, если ты дрался с Серыми Стражами, да еще и жив почему-то остался, — может, это знак?       Не то чтобы он искал поддержки у тех, кого пытался убить. То есть как пытался — умереть, но умереть красиво, поэтически даже, как в старых пьесах, вот чего он хотел. И, пожалуй, насолить Эоману — будь она проклята, «честь семьи Арайнай», после такого провала вовек не отмыться… А получилось барахтаться в крови и в грязи. Это был третий бунт в его жизни. Когда тебя столько лет учат принимать свою судьбу, просто попросить о помощи, о защите — уже бунт.       Антива так гордится, что в стране нет рабства. Ведь compradi — не рабы. Невозможность выбирать себе хозяина — разве это рабство? Это просто судьба. Вороны свободны. «Вороны, видишь ли, летают», — сказал он тогда Стражу.       А Страж ведет их крошечный отряд спокойно и уверенно. Она. Долийка. Долийцы тогда показались ему слепыми, слабыми, жалкими — они сдались, они позволили превратить себя в бродяг. Уже потом он научился им сочувствовать: у них ведь тоже не было выбора.       Его даже не наказали, когда вернули после первого бунта — побега к долийцам: Тальесен должен был его убить, но не убил. Вороненка посылают за Вороненком — таково правило. Когда они вернулись вместе, капомастро Талав только покачал головой. Бить было бессмысленно, убивать глупо — живой Вороненок, тем более вернувшийся по доброй воле, полезнее мертвого. Много лет спустя он догадался, что так распорядился сам капомастро — привести его живым…       — Ты правда решил взять этот контракт? Ты поедешь один? Ты что, спятил?       — Да.       Это и был ответ на все три вопроса. Правда, все, кроме Тальесена, сочли эту дерзкую выходку с одиночным контрактом заявкой на звание мастро: ему уже давно полагалось пройти испытание. Эоман, прежний наставник их троицы и новый капомастро дома Арайнай, даже его похвалил.       — Я уже думал, ты никогда не отыщешь в себе достаточно честолюбия.       — А я думал, капомастро, честолюбивые ученики — это бич семьи: кто-нибудь рано или поздно захочет занять ваше место…       Да, долийка эта. Его тянет к ней — как тянуло бы к любому долийцу. Холодная и справедливая. Смотрит на него, словно на пустое место. Нет — словно на ходячий и очень болтливый кинжал: разговаривать с ней все равно что с мельницей. Я, говорит, спрашивала тебя об Антиве, а не о твоем кожаном фетише. Braska, как ему это удалось? Зачем он вообще решил выторговать у нее жизнь? Почему-то любовь к жизни просыпается на волосок от такой желанной смерти — когда понимаешь, что сердце все еще бьется и в очередной раз тебя подвело. Игнасио сказал: ты для меня уже мертв. Я для себя уже мертв, о чем ты вообще? Мертвому с мертвыми уютнее. Да, Ринна? А бояться смерти у Воронов отучаешься быстро. Ценить жизнь тоже надо было отучиться — на это ушло полтора десятка лет. Вкус к жизни у Воронят подменяют любовью к удовольствиям, и никому это не кажется слишком высокой платой за избавление от страха смерти. Но одно — не бояться смерти, другое — желать ее. Ринну тоже учили не бояться, но он видел в ее глазах — страх. Холодная, справедливая — она боялась.             Когда б ты не была надменно-горделивой,             Как башня, устоять способная в бою,             Подкрался б я к тебе ползучею крапивой             И, леденея, клял бы холодность твою.       Странные вещи лезут в голову. Воронята заучивали не только детские считалки, которые помогали во время работы с оружием не сбивать дыхание (ему до сих пор помнится, как на «Восемь — тело оземь» его первый кинжал вспорол живот Рико, бродяжке из Селени, два года спавшему на соседнем лежаке), но и стихи. И чтобы разбираться в поэзии — ведь трудновато соблазнять, не поддерживая разговор, — и чтобы запоминать рецепты ядов. Это четверостишие означало, что листья ползучей крапивы следовало сначала подержать на холоде: капомастро Талав, сам обучавший новобранцев головоломному искусству ядоварения, объяснял — так в них что-то «запечатывается». Он не вникал, просто запомнил. Запоминалось легко: когда слова — ни о чем и обо всем, их всегда можно наполнить своим собственным содержанием. Так вода принимает форму сосуда. И, конечно, стихи — типичные антиванские стихи — были ужасающе бессмысленными и вопиюще пошлыми. «Так ужасно, что даже прекрасно»: Тальесен, так и не сделавшись антиванцем в душе, вечно смеялся над поэзией.       А он антиванец, до последней капли крови антиванец. Антиванкой была и Ринна — «из приличных»: так говорили, вернее, перешептывались. В иных семьях, вроде Делламорте или Валисти, было принято заводить детей и брать их в Воронята, но Арайнаи, Кантори, Неро прирастали за счет compradi, не за счет кровного родства. Он так и не понял до конца, что такая девушка делает у Воронов: убогих, как они с Тальесеном — эльфийский заморыш из борделя в Риальто и чудом выживший в кораблекрушении у Лломерина сирота-тевинтерец, — покупали каждый год, но Ринна, конечно, была другой породы. Она любила говорить о своей «эльфийской крови» и с какой-то непонятной гордостью просила называть ее эльфийкой — над этим хихикали, но почему-то считались с ее просьбой. Увалень и болтун Винченцо, как-то ухитрившийся дожить до первого задания, заподозрил было, что Ринна — дочка Талава от какой-нибудь богачки. Но его только обсмеяли: все знали, что капомастро не интересуется женщинами. Мужчинами, впрочем, тоже.       Его удивляло желание Ринны добровольно обэльфиться, но не сильно: если жизнь — дерьмо, она все равно дерьмо, а у Воронов хотя бы всем плевать, какой формы у тебя уши. Все равны, все — никто, все — расходный материал. Из восемнадцати compradi того года — семья Арайнай могла себе это позволить, тогда Первый Коготь не считал денег, — их выжило двое: он и Тальесен. У них, у выживших, теперь была еда и дом. Хорошо, кров…       Вернуться в Антиву хотелось нестерпимо — все эти долгие месяцы. В Антиве, конечно, его убьют, но это будет его выбором, его решением. Как будто он умеет решать. Вот Страж умеет: она с такой легкостью распоряжается чужими жизнями — одна бойня в Кинлохе чего стоит — что делается страшно. А он своей-то распорядиться толком не может. Он может плясать на нитках марионеточника, веря, что если принять правила игры, получишь хотя бы подобие свободы, — а от этого отучит разве что могила. Антива болела с каждым днем все глуше, но все неутолимее. Антивы для него больше нет. А вот он для Антивы, похоже, еще есть.       — Но зачем отказываться от помощи?       — Затем, что мне очень нравится золото, мой друг.       Затем, что я хочу умереть. Затем, что я всех вас ненавижу. Вы отучили нас любить, хорошо. Вы пытались отучить нас ненавидеть — убивать надо с холодной головой. Но хотя бы это у вас не вышло. В Кинлохе он видел усмиренного — впервые в жизни. Образцовый был бы Ворон, подумал он. Его не просто смутило, а вогнало в окончательную тоску внезапное открытие, что он — такой же, просто маска на лице не безмятежная, а живая и скалится, как куклы антиванских марионеточников...       Он зачем-то наврал долийке, когда она, вопреки обыкновению, удостоила его своим вниманием, что перед отъездом в Ферелден хотел купить сапоги. Какие, к демонам, сапоги? Он месяцами не знал, как сделать следующий шаг. Если бы не Тальесен, прикрывавший его перед Эоманом и занимавшийся всеми контрактами сам, он давно плавал бы в вонючем столичном канале. Хотя он и так все равно покойник. А Создателю, если он и есть, на него наплевать. «Даже если ты не веришь в Создателя, Создатель тебя направляет». Что толку направлять пустую оболочку? Куда? Какой вообще во всем смысл, если нет ничего, кроме смерти? Какая жалость, что Страж его не убила. Жалость?             Дождался бы, когда опустишь взор ты, сжалясь,             И стан твой я оплел бы вьющейся лозой,             Мечтами уносясь в Риальто, где смешались             Небесная лазурь с морскою бирюзой.       Смешные стихи-памятка. «Смешались» — это означало, что листья ползучей крапивы следовало смешать с побегами вьющейся лозы. А оплести стан — подумаешь, великое дело! Особенно если обладательница стана не против. Он спал с Ринной, и Тальесен тоже спал с Ринной, а они с Тальесеном спали друг с другом — прекрасный способ расслабиться.       Он восхищался хладнокровием Ринны. А Страж… да, к долийке его тянет, но она его пугает — не жестокостью даже, а какой-то целеустремленностью: прет по прямой, как будто ею кто-то управляет, какая-то невидимая рука. В Кинлохе было страшно, но не очень: заикнуться о милосердии, конечно, стоило, но на малефикаров он насмотрелся у Воронов и знал, на что они способны. Может, бойня и была лучшим выходом… А когда она скормила оборотням долийцев — дыхание Создателя, хоть и чужой клан, но все же братьев! — он испугался всерьез. Если бы отношения измерялись в очках, это, пожалуй, потянуло бы на полновесные минус десять. Он, как обычно, не помнил, что нес, — кажется, умолял, клянчил, пытался выторговать у Стража уже не свою жизнь, а чужие. На этот раз — неудачно. Жрать своих — это так по-антивански. Вороны обычно начинают с глаз. Ринна так и сделала бы: сильные союзники нужнее, чем эта тряпка Затриан. Но почему Ринна его восхищала, а от Стража ему жутко? Почему он жалеет все это воронье мясо? Почему он жалел того одержимого мальчишку в Редклиффе, когда занятое демоном тщедушное тело сначала дергалось, а потом перестало?       А Ринна не идет из головы, она заполонила всю память. Память — только это у него и есть, его единственное богатство. Как же хорошо, как же глубоко он сумел запрятать Ринну, если до нее не докопались даже в Тени. Второй его бунт — помнить о Ринне. Не сметь забывать о Ринне.             Но должно мне срубить любовь под корень. Смерти             Страшиться глупо, коль по капле жизнь цедить.             Любовь убить и сделать сердце тверже тверди,             На ключ его закрыть — и ран не бередить.       Безвестный автор — еще из старых времен, до Четвертого Мора — должно быть, очень гордился, как ловко ему удалось вписать в четверостишие «корень смерти»: его сок и следовало «цедить по капле». Дурацкое стихотворение: сколько раз повторяешь — столько раз и убиваешь любовь. Столько раз, сколько захочешь. Так и задумано: каждое такое стихотворение — еще и воспитание чувств. Работа должна стать для тебя всем — это так легко, когда у тебя больше ничего нет. Это так естественно, когда ты больше ничего не умеешь.       Глупое предательское сердце выстукивало: ищи в этом что-нибудь хорошее. Продолжай надеяться, даже если надежды нет. А ее нет: окна, где горит свет, — не для тебя. Тепло очага — не для тебя. В его первом доме продавали видимость любви, но ребятишек борделя — при борделях всегда полно детей — шлюхи по-своему любили. Во втором доме, доме семьи Арайнай, любить запрещалось. Впрочем, нет: у капомастро Талава жил кот, драный и больной. Жил и никак не хотел издохнуть. Над слабостью капомастро к комку шерсти посмеивались, но очень негромко. После первых испытаний Воронят обучали уже в доме семьи, и он был уверен, что гладить кота нельзя, — пока не попросил разрешения. Талав сказал, что спрашивать надо не у него, а у кота, а кот, очевидно, не против. Просто никому это не приходит в голову — гладить кота. Талав был со странностями, это все знали, и часто говорил странное.       — Зачем вы нам все это рассказываете, мастер?       — Затем, что все лучшее в мире держится на крови. И на острие клинка.       И зачем-то же он пожалел тогда беглого Вороненка… Но главе Первого Когтя странности прощались — до поры до времени.       Когда капомастро Талава убили, кот удрал. В бессонные ночи он, бывший Вороненок, бывший Ворон, думает о Ринне — и почему-то об этом безымянном коте. Та бабка из амарантайнского эльфинажа, где он попросил приюта, только-только прибыв в Ферелден, сказала, что подлые и злые не страдают бессонницей, и напоила какой-то настойкой. Я не подлый, я не злой, подумал он тогда, я никакой. Я никто. Но удивительно — даже в клоповнике спалось преотлично.       А в голове крутится другое: мокрые крыши, пахнет плесенью, розами и рыбой… В Ферелдене даже воздух какой-то бурый, а антиванское небо и в дождь — голубой фарфор. Антива раскинулась ввысь — садами, цветниками, олеандрами. Недалеко от кожевенного квартала, где Вороны селили молодняк, над морем есть обрыв. Среди Воронят считается, что ты можешь и не хотеть, и не собираться, но все равно пойдешь и спрыгнешь. Каждый месяц кого-нибудь да вылавливают.       — Мы еще заставим тебя кричать в голос.       — И это… все? А обещали… настоящую пытку… хоть какое-то развлечение…       Вороненком он туда не ходил: самоубийство — глупейший бунт. А после гибели Ринны — да, раз пять, может, шесть. Дождь тек за ворот рубашки, цветы одуряюще пахли. Спрыгнуть все же проще, чем перерезать кинжалом жилу на шее или случайно уронить себе под ноги свои же склянки с ядами. Но привередливость в выборе способа смерти — все, что тебе остается, когда не можешь выбирать, как жить.             И если у змеи порой бессильно жало,             Известно всем: язык короткий у кинжала.       Так они и сделали с Ринной. Она умоляла — на надрыве, на всхлипе, на взвизге. Но перед убийцей все равны, как перед вот этим мабари (Страж зовет его каким-то смешным долийским именем). Если мабари будет рвать глотку только тем, кто ему не нравится, и ластиться к тем, кто ему нравится, что это за мабари такой?       И вот теперь он. Тальесен. Все, что осталось у него от Антивы. Тальесен убил Ринну, а теперь убьют Тальесена. Тальесен все равно уже мертв — он провалил это задание тогда, когда за него взялся. Голова холодная, до странности холодная и ясная. Кровь кровью, грязь грязью, а голова всегда должна быть холодной. Если убивать надо с холодной головой, то умирать — тем более. И если нельзя выбирать, где жить, можно хотя бы выбрать, с кем умереть. Сейчас остается только одно — умереть как можно скорее, а не пытаться выбраться из выгребной ямы. Десятилетний Тальесен как-то спросил у капомастро Талава: «Капомастро, провал — это то же самое, что смерть?». Талав ответил: «Да, смерть — это то же самое, что провал». Над головой небо, под ногами пропасть.       — Антиванские Вороны вновь передают тебе свое почтение, Страж.       Прозрачные глаза долийки. «Что, отдаешь меня ему?» Нет, отдаю его — тебе. И себя заодно. Прощай. И помни: бей под подбородок, так надежнее.