Это было его последнее свидание

*** Седой, грязный уродлевый старик-калека сидел на грязном, а в добавок ещё и холодном полу. Одной ноги у него не было и инвалид больше был похож на сломанную нелепую куклу, которую забавы ради смастерили детские неумелые руки. Среди крысиного помета и соломы валялся костыль, грубо брошенный конвоем. Хотя вероятнее всего он ему больше не понадобится. В это гнилой тюремной камере небыло места чтобы ходить. В ней вообще мало что было. Деревянная скамья, которая была ещё и кроватью, крошечное окно, впускающее в помещение только холод и раздражающий шум, в место положенных света и свежего воздуха. А дышать нечем — гарь от вонючих фонарей, запах падали, человеческих нечистот и блевоты пропитании эти сырые, каменные стены. Зима, а во дворе тюрьмы ощущалась она более выразительно. «Может, кто одеяло подарит» — сам себе усмехался Джон Сильвер. Несмотря на плаченую обстановку, он не унывал — адвокат что надо, из своих. Да и судья не баран, ко всему можно найти подход. Старик был уверен, дело не дойдёт до конца. Тот несчастный ребёнок который его узнал и наплёл баек, наверняка покоится уже на дне колодца с перерезанным горлом. Доктора подкупят друзья, как и судью, и объявит, что паренёк был душевнобольным. Не первый год по этой схеме старый Джон спасает свою старую шкуру. Только теперь камера холодная и не удобная и никого не пускают на свидание, чтобы передать бедняку рому, еда и хотяб шерстяную накидку. В прочем к вечеру все же конвой отвёл старика в отдельную камеру, где горел один единственный фонарь над зловещим столом для переговоров. Эту камеру Сильвер тоже знал и ждал своего собеседника. Когда конвой защелкнул дверь за посетителями, Сильвер, не оборачиваясь, грубо спросил: — Лодари! Какого черта так долго?! Обернувшись и яростно блестя глазами, Окорок резко переменился в лице. — Не ждали нас, мистер Сильвер, — спросил чистый, бархатный голос. Молодой мужчина одетый в строгий чёрный камзол и белоснежный парик, держал осанку, хитро ухмыляясь. Под плащом виднелась коричневая сумка, дорогая, коженая с гравировкой. — Нет! Не может быть! — проревел Джон. — Может, — ответил пожилой человек за его спиной, одетый не менее в строго, держа в руке медицинский саквояж. Третий — отставной капитан, брезгливо смотрел на заключённого. — Доктор Ливси? Мое почтение… — пробормотал Сильвер, теперь глаза блестели от страха. Занервничав, Сильвер потёр шею и выдал нервный смешок. — Какими судьбами? Джентельмены не удосужили его ответом. Трое, как по команде двинулись к столу. Заняв единственный свободный стул, молодой человек сел за стол. Старшие не только не возмутились, стали покорно за его спиной, будто сто раз это репетировали. Долговязый Джон провожал их взглядом и следил за каждым их движением, как затравленный зверь, дергаясь от каждого шага. Несколько минут они молчали, однако юноша коротко рассмеялся и заговорил первый. — Знаете, мистер Сильвер, со дня нашей последней встречи многое изменилось. Я был мальчишкой, юнгой, — припомнил Джим, — Я мало что знал, мало что умел. Сколько же вы мне снились в кошмарах, ещё до знакомства, а сколько после… Я долго ещё не ел мясо, болел. Мочился в штаны, да-да и такое было, — Хокинс снова заулыбался, припоминая свои детские страхи, — Я прошёл долгий путь, несмотря на возраст. Очень долгий и трудный. Троим джентельменам пришлось потрясти связями и пожертвовать кто чем, для того чтобы я дошёл до своей цели. Хотя не об этом я всю жизнь мечтал. — Чего ты хочешь? Чего вы хотите? — раздраженно спросил Сильверю выплевывая каждое слово. — От вас ничего, — улыбнулся Хокинс. Но вот его лицо становится серьезным, скорее озлобленным. Он наклоняется вперёд и переходит на шёпот, — я пятнадцать лет потратил на чёртову учебу, на практику. Работал день и ночь, не спал и не ел, не знал покоя. Работал и работал, пробираясь по карьерной лестнице, чтобы завести связи и доверительные отношения с очень влиятельными господами. Пожертвовал принципами, гордостью…мне ничего не нужно. Совершенно. Забавно, не правда ли. И это прекрасно, учитывая чего я добивался. — Я дам тебе денег! Много денег! Вам всем! У меня много денег! Сегодня же отдам все! — тараторил Сильвер, переводя взгляд с ухмыляющегося Хокинс на капитана Смоллетта и доктора Ливси. Все это время они с отвращением глядели на то, с кем говорил их спутник. — Хм, нет, сегодня не постучится. И завтра. И никогда, — с этими словами Джим достал из своей сумки огромную бумажную папку на завязках, — Полюбуйтесь. Это труд всей моей жизни. Сильвер не глядя все понял. — Ты не опустишься до моего уровня, Джим. Ты не мстителен, ты не палач и убийца. — О нет, — так же шепотом ответил тот, ухмыляясь, — Я опустился ниже. Я стал судьей. Я знаю закон. Я и есть закон. А потому это последнее ваше свидание мистер Сильвер. Когда вы выйдете из этой камеры, вас поведут на эшафот. Как и помирающую старуху, предыдущего судью, адвоката, свидетелей, поручителей и так далее. Сам губернатор поставил печать. Спасибо, за мою отличную службу. К слову, джентельмены, стоящие за моей спиной, были мне все это время надежной опорой. Не забудте и их поблагодарить. Сердце калеки ещё вчера было здоровым и крепким, сейчас же оно пропускало удары. Он менялся в лице и эмоции смешались в его глазах. Хокинс поднялся, джентельмены расступились, давая возможность пройти. Но выйдя из-за стола, судья остановился. — К сожалению, мистер Трелони не успел на ваше последнее свидание, однако просил кое-что передать, — Он резка потянул за остаток редких, седых волос и харкнул старику в лицо, — Остальное получите от него лично, — процедил Джим и глядя немощёному в глаза, — если вас сразу в аду не сожгут, на том свете встретитесь. Ведь он умирал, вспоминая всех, кто пострадал из-за вашего поганого лицемерия, алчности и жестокости. Хокинс резко отпустил Сильвера, от чего тот едва успел ухватиться за стол, чтобы не упасть. Мужчины направились к выходу. — Вы не можете! — завопил Сильвер, — Доктор Ливси, вы обещали! Вы давали слово чести, что замолвите словечко! Подождите! Доктор, как и отставной капитан даже не повернули взгляда на него. Судья резко остановился и медленно повернулся. Его лицо в скудном освещении и тюремной пыли выглядело строго, даже с обнаженным белоснежным оскалом. Он тоже ничего не сказал, молча вышел из камеры.