FATHER FIGURE

Его прикосновения так жгутся-жгутся, запирают тебя в этом ощущении беспомощности и топят котёнком, упиваются — ты не решаешь дёргаться, позволяешь, хотя внутри горит, сводит судорогой ноги и мелкая дрожь бежит-бежит-бежит, огибает твои изгибы. Его руками. Вокруг только спёртый пыльный воздух и вы, не смеющие тревожить покой этих стен. Его он расслабляет, на тебя давит гранитом почти-науки, прижимает плотнее к столу, мешая выдохнуть из-за боязни подавиться то ли пылью то ли остатками своей гордости и задавленной, умирающей в закромах груди ярости, в которой ты хотел бы выхватить хоть что-нибудь и крепко ударить его по голове. А потом ещё и ещё, наблюдая за тем, как кровь окропляет стены россыпью плачущих звёзд, как его лицо становится неузнаваемой гримасой уродства, торжеством боли и смерти, как отсветы лампы танцуют на бордовом с примесью сахарно-белого лице. Но вот вы здесь — в этой пыльной комнате, он выдыхает в шею даже, кажется, не твоё имя, почти касается её губами, но одёргивает себя, пока ты сходишь с ума от того, что это могло произойти. Ты ничего не говоришь, а когда он чуть отстраняется — ты видишь в его глазах вопрос. "Разрешаешь?" Странно, ведь тот, чьё имя тебе послышалось, никогда об этом не спрашивал. И что-то в тебе переворачивается — в это бордово-красное с примесью сахарно-белого лицо ты хочешь спросить что-то, но вопрос камнем падает тебе в желудок и выйдет только вместе с рвотой; тебя мутит. Это ещё унизительнее, чем сама ситуация, в которой вы оказались — твои ощущения. Ты ничего не отвечаешь, а он ничего не спрашивал. Он ждёт с той же привычной холодностью взгляда, которая режет этот плотный воздух, хоть ты и видишь, насколько ему достаточно одного жеста позволения. И почему-то в этот момент тебе становится по-настоящему страшно. Когда желудок сворачивается в узел, когда ноги не держат и несут куда попало, когда не чувствуешь рук и лица. Когда не чувствуешь себя. В какой-то момент их лица сливаются в сиамского близнеца в твоих глазах и оба лица — твои, в какой-то степени. Он чувствует, как ты боишься, чувствует, как тебя мутит и приближается в успокаивающем жесте, гладит твою щёку большим пальцем. Как же ты рад, что он не задаёт вопросов. Ты выдавливаешь из себя кивок, показывая, что всё в порядке, хотя ты прямо сейчас готов заблевать этот стол, его руки, свою рубашку от страха, что он что-то скажет. Что ты снова услышишь этот голос. "Ну же, Лука" Ох, как же ты рад, что Альва не задаёт вопросов.