Счастье для всех

      Счастье мимолетно.       Открой глаза.       Не плачь. Не плачь больше. Ты сделал все, чтобы все вокруг были счастливы.       Кроме него.       Да, кроме него. И еще тебя, кажется.       Глупый. Глупый Такемучи. Чего еще ты хочешь? Чертов эгоист — у тебя есть все; все то, о чем раньше ты и мечтать не смел.       Улыбки друзей, живые взгляды, рассказы об общем прошлом, надежды и планы на будущее, о котором ты уже не знаешь ничего — все это твоя заслуга. Твоя — только твоя! Ты создал это будущее, ты отвоевал счастье для всех, превозмогая, жертвуя, преодолевая…       Почему же ты один не счастлив?       Такемичи поднимает голову, щурясь от света сотен неоновых вывесок, пытается найти ответ у низких серых туч.       Будет дождь? В прогнозе, вроде, об этом ничего не говорили…       Он не прав, решая в очередной раз все изменить. Он уже горько жалеет, что попытался обмануть судьбу еще раз.       Дракен погиб во время бессмысленной потасовки. Как и было задумано мирозданием с самого начала. И никто ему не помог. Никто его не спас.       Прости меня, — хотел бы сказать Такемичи, низко кланяясь безмолвной фотографии в зале, где проходила церемония прощания.       Мне жаль. Мне так жаль… — хотелось бы добавить ему.       Слезы жгут глазницы за закрытыми веками, а пальцы предательски дрожат.       Это ты виноват. Ты один испортил «долго и счастливо», за которое сам же так отчаянно боролся. — Я обязательно спасу Майки, — обещает Такемичи. И знает, что во чтобы то не стало исполнит эту клятву, данную мертвецу.       Мертвые жестокие судьи. Они глядят с фотографий, и в их взгляде всегда читается осуждение. Даже если на лицах навсегда застыла улыбка.       Не прощай меня. Проклинай на том свете. Твоя жизнь — на моей совести. Но прощения просить я не стану. Я лишь хотел спасти его. Как хотел бы этого и ты.       В глазах Майки Такемичи видит безумие — свидетельство его безуспешной борьбы. Оно темное и страшное в своей отвратительности. Но оно там, в его глазах, а значит тьма, с которой Такемичи столкнулся в будущем, где все были счастливы, еще не укоренилась в его сердце.       Он все еще Майки. Серость на его нижних веках еще не набрала цвет, болезненная худоба не отняла внушительности, и взгляд, отражающий сейчас безудержную ярость, не померк, становясь просто безжизненным и холодным. Он еще не блеклая тень, тащившая непосильный груз чудовищной вины за собой. — И зачем же я понадобился новому главе Тосвы? — спрашивает Майки без всякого интереса. Он первым начинает разговор, тем самым давая понять, что дальнейший диалог будет происходить на его условиях. И если ему не понравится то, зачем Такемичи вытащил его на эту встречу, то итог этого разговора окажется слишком плачевен.       В коридорах из закрытых кабинок караоке клуба слышится унылое завывание одинокого певца. Здесь же чужой фальшивый голос едва слышен: он теряется за звоном собственных мыслей.       Чужая душа — потемки. Слишком самоуверенно думать, что ты понимаешь, что у другого человека на душе. Но Такемичи слишком уверовал в собственную иллюзию; он знает, что больше не сдастся так легко и не сбежит. Но в чужом взгляде он не видит ни единой подсказки: Майки смотрит на него холодно и даже враждебно, совсем не так, как смотрел на него всегда.       Майки сидит, будто нарочито расслабленно, упираясь локтями в колени, смотрит пристально, едва подняв голову. Он не хищник, он — всего лишь жертва своего безумия. И одиночество — его палач.       Такемичи все думал зачем, почему он очутился в этом времени так поздно. Почему тогда, когда уже ничего нельзя изменить? — Я… Я просто… — растерянно бормочет Такемичи, но Майки жестко перебивает его: — Зачем ты вернулся?       Этот вопрос будто толкает его раскрытыми ладонями в грудь, он будто выбивает из легких весь воздух. Но в голове, наконец, проясняется, и дрожащие пальцы уверенно сжимаются в кулаки. — Чтобы спасти тебя.       Майки вскидывает бровь, но его взгляд по-прежнему поддернут чернотой. Он все так же тяжело смотрит на Такемичи, будто он перед ним всего лишь жалкое насекомое, которое все же отпустили из банки, а оно все равно вернулось, просясь, чтобы его насадили на булавку.       Маленький. Жалкий.       Ничтожный.       Нет. Больше не ничтожный. — Я ушел из Тосвы. Оборвал все связи. Я сделал все, чтобы все были счастливы. Так чего ты, блять, еще от меня хочешь? — Майки говорил ровно, не повышая тона, но Такемичи все равно расслышал скрытую угрозу. — Спасти тебя, — повторил он совсем не задумавшись над ответом. — Спасти? — эхом отзывается Майки. Голос за стенкой замолкает, и их закрытая кабинка погружается в дрожащую тишину. — Разве я просил меня спасать? — Да, — твердо отвечает Такемичи, держа перед глазами картину того, как сжимал сухую ладонь того, будущего Майки. Того Майки, который все же выпустил в него пулю, а Такемичи все равно простил.       Почему? Какое тебе дело? Вы — чужие. Всегда ими были. Не обманывайся, не льсти себе больше. Ты для него — никто.       Но кулаки все еще упрямо стиснуты, и зубы скрежечат от обиды за собственные мысли.       Такемичи делает решительный шаг вперед, не обращая внимания, каким предупреждающим прищуром встречает его вольность Майки. А важно ли это? Завтра ночью уже все решится, там, в депо, когда соберутся все участники, Такемичи будет отведена главная роль.       А сейчас это так — репетиция. Генеральный прогон.       Такемичи не верил в успех этой попытки поговорить. Но надеялся. — Ты сам просил меня об этом. Там, в будущем, я держал тебя за руку, а ты смотрел мне в глаза и не хотел умирать.       Майки не поверил. Майки никогда и ни у кого ничего не просил. И уж тем более он никогда не желал спасения.       Только вот Такемичи знал эту горькую, страшную для Майки правду: глубоко в душе, там, где кромешная тьма его чудовищных мыслей надежно спрятала истину, Манджиро Сано мечтал, чтобы кто-нибудь, хоть один человек протянул ему руку помощи.       И Такемичи делает это.       Избитый до полусмерти, еле стоящий на ногах и с трудом сохраняющий безнадежно ускользающее сознание — он протягивает Майки руку. — Помнишь, ты говорил, что если ты начнешь творить всякую дичь, я должен хорошенько на тебя накричать? — Такемичи улыбается через боль. Впрочем… уже не через боль. Он уже вообще ничего не чувствует и ничего не видит, кроме широко распахнутого взгляда напротив, в котором, кроме всепоглощающей тьмы, появляется, наконец, хоть какое-то понимание.       Фон размывается, пропадают очертания товарных вагонов, ночь окрашивается красными цветами заката. Такемичи втягивает носом воздух и краешком сознания отмечает, что не чувствует запахов металла и машинного масла, но чувствует гниловатый запах реки, мимо которой они однажды проезжали. Да, это было тогда, в ту теплую осень, когда все они были преисполнены несбыточными надеждами и мечтами. Такемичи крутил педали велосипеда, то и дело оборачиваясь и бросая взгляд на сидящего позади Майки. Такого беззаботного с виду, умиротворенного почти. Жила ли уже тогда в нем эта тьма? Пожалуй… Именно тогда, тем вечером Майки попросил Такемичи помочь ему, когда придет время.       Жаль, что он не понял этого еще тогда.       Колени подкосились, и Такемичи упал, совсем не почувствовав никакой боли.       Высоко над головой чернело небо, такое же, как и глаза Майки, которые сейчас глядели на него сверху вниз.       Вот он загораживает весь небосвод своим нависшим над ним силуэтом, а потом садится, хватая его за плечи, приподнимая, устраивая голову Такемичи на своих коленях.       Белая майка тут же окрашивается грязным, красным, когда его измазанное кровью лицо проехалось по его груди. Почему он акцентирует внимание на таких незначительных деталях?       Он должен думать о Хинате. О своей дорогой, милой, любимой Хинате, которую оставил за пару дней до долгожданной свадьбы. Бросил ее… ради чего? О, нет, Такемичи знал — ради встречи с психопатом, чтобы пригласить его на свой выстраданный праздник. И вместо благодарности за такое внимание, он получил пулю в живот. Нормальный человек на этом бы и остановился, нормальный человек затаил внутри горькую обиду за такой ужасный поступок, а Такемичи все равно ринулся за ним, спасая от непоправимой глупости.       Такемичи никогда не обижался на Майки. Просто не мог. Не умел.       И за это он должен умереть вот так? Он погибнет в этом прошлом, так и не сумев ничего изменить?       Такемичи не жалел. Он знал, что будущее, где не будет Майки, ему не нужно.       Майки всегда был впереди, вел за собой, пряча от всех боль своей жизни. Майки был таким сильным, каким Такемичи никогда было не стать. Разве мог он не восхищаться им? Разве у него хватило бы хоть капельки мужества столько лет сражаться с собственными демонами?       Такемичи мечтал быть равным ему, хотел быть таким же сильным и храбрым. Увы, у него не получилось.       Такемичи просто хотел, чтобы Майки был рядом. Такемичи хотел видеть его счастливым.       Глупый, бесполезный дурак… — Прости меня… — зашептал он в полубреду, боясь не сказать так много и одновременно страшась произнести хоть слово. Взгляд был расфокусирован, черты Майки плыли, и лишь его взгляд — взволнованный и будто бы живой — оставался по-прежнему четким. — Прости, что не смог спасти тебя. Я такой бесполезный. — Болван, — выдохнул Майки, хватая его за руку, которой Такемичи неосознанно тянулся к его лицу. Схватил и сам прижал к своей щеке, давая Такемичи возможность почувствовать тепло своей кожи. Окровавленные пальцы оставили багровый след, словно поцелуй, запечатленный на прощание.       На прощание ли?       А он все упрямо смотрел, медленно обводя взглядом его черты, будто желая унести с собой туда, где ему предстоит оказаться.       Не отпускать. Никогда-никогда. Не бросать, как он бросал его уже не раз, возвращаясь каждый раз в будущее, в котором Майки не оставалось места.       Дурак. Каким же глупцом он был, что не разглядел правды, которая всегда была у него под носом.       Как жаль, что раскаяние оказалось намного болезненней, чем любой полученный сегодня удар. — Такемичи! Такемичи, ты слышишь? — кричал Майки. Такемичи казалось, что в его уши залили разгоряченную смолу — он с трудом угадывал по движению губ значения слов. — Не оставляй меня. Не смей. Не смей умирать. Такемичи!       Такемичи улыбнулся, закрывая глаза.       Если ему суждено выжить, он точно знал, что непременно так и поступит.       Он больше никогда не оставит Майки.