Светофоры

Нью-Йорк утопал в утренних солнечных лучах. Блики, играя в догонялки, скакали по крышам и крыльям машин, текущих по оживленной West 96th street, сверкали зеркалами заднего вида. Озорные «зайчики» играли на тонированных стеклах внушительного серого «Хаммера», в общем потоке несущегося к Манхеттену. Не успев в очередной раз проскочить светофор до того, как на нем загорится красное окошко, водитель раздосадовано ударил по тормозам, и крупногабаритный автомобиль послушно затормозил у пешеходного перехода. Из мерно текущих на другую сторону тротуара людей выделилась парочка. Малолетний отпрыск выдернул ладошку из руки женщины и душераздирающе зарыдал. Народ безразлично шагал мимо, пока женщина пыталась оттянуть отчаянно капризничающего детсадовца с проезжей части. Сцена эта развернулась как раз перед тем самым «Хаммером». Мамаша подняла усталое лицо к лобовому стеклу и виновато улыбнулась. Мужчина средних лет в черных зеркальных очках, сидящий на водительском месте, перекривил губы в ухмылке. В следующий момент серый авто коротко гуднул резким и грубым сигналом. Сопляк, захлебнувшись истерикой, замолк и в мановение ока был подхвачен и унесен испуганной женщиной. Тут же вспыхнул зеленый свет, и машина мгновенно стартовала с места. На лице водителя расползлась злорадно-удовлетворенная усмешка. – Все прошло спокойно. Даже слишком, – с толикой разочарования в голосе обратился он к сидящему на соседнем месте мужчине. – И стрелять не пришлось. Его сосед, нервно жмущийся на сидении, глянул на свое отражение в зеркале заднего вида. Сдернув усы и бороду, от которых дико зудело лицо, и дурацкие очки, он вздохнул. Да, по его скромному мнению, все вообще вышло, как в сказке, которая не прекращается и по сей час. Ганс попал в следственный изолятор, не успел он только по амнистии вырваться на свободу. Самое досадное, что попался копам он по своей вине – банально потерял нюх. Как правило, это один его приятель раз от раза обеспечивал ему билет в один конец до тюремных шконок. Учитывая его живописный «послужной список», сейчас отправка в не столь отдаленную отсюда тюрьму Хобокена была вопросом времени. И, черт возьми, всего обширного словарного запаса, за всю жизнь и на разных языках им усвоенного, датчанину не хватило бы, чтобы передать все произошедшие за это утро потрясения. А началось все с того, что в его камеру в этом пропащем месте в несусветный час явился конвоир и объявил, что Ганса ждут на свидании. Следующий сюрприз случился тут же, когда датчанин мирно и вежливо осведомился, какого рожна и кому от него надо? Застегивающий на запястьях наручники служивый хмыкнул: «Защитников тебе оплатили. Всегда знал, что все они там евреи и пидоры…» Более или менее удивительным было то, что его привели в комнату со столом, колченогими табуретами и без разделяющего помещение стекла. Но окончательно и прочно добили его эти самые защитники. Вернее, мало было разряженного типа в малиновом костюме и рубашке цвета бешеного цитруса, с бородой и усами а-ля достопочтенный раввин, вторым оказался вроде бы самый обычный мужчина среднего роста с темными зачесанными волосами и редчайше синими глазами. Удержаться от громкого недоумения Ганса заставил лишь жест, неприметно продемонстрированный этим самым вторым, разбудивший в гудящей голове воспоминания давних лет. Соединенные вместе большой палец и мизинец левой руки в жесте наподобие щелчка пальцами сообщили датчанину о том, что нужно молчать и ничему не удивляться, потому он просто безразлично вскинул брови. Конвоир вышел, в двери повернулся тяжелый запор. Темноволосый мужчина окинул взглядом задрипанную комнатенку, давно не знавшую ремонта, с отдающими ржавчиной прутьями на одном единственном окне, и удовлетворенно хмыкнул. Его хорошо поставленный громкий голос завел: – Сэр, мы наняты вашими благожелателями. Надо сказать, ваше положение и вправду аховое. Вы оказались пойманы по горячим следам, но мы при вашем содействии в силах помочь приуменьшить грозящий вам срок. Тем временем клоун-еврей начал быстро выбираться из одежды. Мгновенно просекший ситуацию подследственный стал столь же спешно скидывать на потертую столешницу видавшие виды шмотки и раздраженно бурчать: – Да че ты сделаешь? Поздняк уж метаться – дело сшили и подшили… В этом же духе диалог длился все то время, пока шел оперативный обмен одеждой. Наконец тот, первый, переклеил датчанину бороду и усы и вручил снятые с горбатого носа круглые очки с оранжевыми стеклами. За определенный отрезок времени привыкший сначала действовать, а потом уж разбираться, Ганс покорно стерпел процедуру маскировки. – Что ж, в таком разе, думаю, мы не увидимся, раз вы отказываетесь от нашей помощи. – Угу. – Но все-таки мы бы советовали вам молчать, не усугублять ваше и без того незавидное положение. – Ага, – Ганс только диву давался, насколько похожим на него в этой одежде оказался «дублер». – До свидания. – Прощевай, – хриплым баритоном буркнула замена. Сейчас датчанин недоверчиво и опасливо косился на своего спасителя, который сразу же, стоило им только оказаться по ту сторону Гудзона, закинул подальше в салон пиджак с галстуком, безнадежно измяв, закатал рукава белой сорочки и, взъерошив прилизанные волосы, нацепил на нос черные очки. Вообще, Ганс как-то заворожено смотрел на упавшие на лоб прядки челки. Он, наверное, даже мог вспомнить, когда в последний раз видел на голове тогда еще приятеля этот вдохновенный беспорядок. А с тех пор прошло много времени. Столько, что даже неприлично говорить. Шкипер быстро глянул на него и радостно воскликнул: – Смотри, что есть в бардачке! Съежившийся на сидении датчанин потянулся рукой к ящичку на торпеде, пошарил в нем и вытащил… – Твои любимые, а? Неделю не куривший Ганс воззрился на блок сигарет крепкого вишневого табака. Качественное, нежно любимое уже на протяжении многих лет курево имело соразмерную с качеством отвратительно высокую цену. А Гансу после тюрьмы и на простое денег-то не всегда хватало. – Хе-хе, как мило. В честь чего это? – нерешительно вертя в пальцах вытащенную пачку, осведомился он, все еще лихорадочно отыскивая в ситуации подвох. – Старина, мы же с тобой давние приятели! О такой команде можно только мечтать. Знаем друг друга насквозь! – неправдоподобно правдоподобно для Шкипера объявил тот. – Ты о чем? – Ты щеку левую классно кусаешь, когда с нервов покурить тянет, – приятель закинул в рот пару мятных жвачек. – А ты губы все время кусаешь. А потом ходишь и морщишься, потому что больно говорить и улыбаться, – неожиданно даже для самого себя Ганс вспомнил далекие шутливые перепалки двух солдат, припоминающих друг другу все дурацкие привычки. Он быстро разодрал хрусткую обертку и зажал в зубах фильтр. Машина вновь затормозила на светофоре, и перед носом датчанина, машинально хлопающего себя по карманам, загорелся огонек. Ганс затянулся приятно жгучим дымом и с какой-то блаженной меланхолией ощутил запах горящей серы. Шкипер хмыкнул, глядя на разомлевшего друга юности и, выбросив в окно спичку, вновь газанул так, что последнего вжало в спинку сидения. – Отощавший ты какой-то, – неодобрительно заметил Шкипер. Ганс хихикнул. – Тюремная диета – лучший способ сбросить и лишние, и нужные килограммы. Тебе б не помешала, кстати. Поджав губы, Шкипер посмотрел на свое более объемное, чем ему положено быть, брюшко. – Кошмар, а? Поток машин в очередной раз замер. – Да что ж вы, мать вашу, скоростные такие?! Нафигачить вам тротила в бензобак, чтоб понесло к ебе… – Ганс невольно вздрогнул от прочувствованного восклицания, а Шкипер вдруг осекся на полуфразе и с изумленным видом закончил: – чертям. Потом, сплюнув в сторону очередного светофора, он резко перестроился, подсекая красный «Шевроле» и, нарушая половину перечня правил дорожного движения, нырнул в поворот на Central Park West. Вездеход, прокатившись двумя колесами по тротуару, перепугал прохожих и сбил урну. Датчанина, едва не выронившего сигарету, пару раз знатно тряхнуло – сначала к лобовому, а потом к боковому стеклу. А когда азартно сверкающий глазами Шкипер на полной скорости вошел в поворот, того и вовсе, вместе с ухваченным ремнем безопасности, повалило на водителя. «Хаммер» покатился по не слишком широкой улице, раз от раза идя на обгон. Ганс, все-таки пристегнувшись, выпустил изо рта клуб ароматного дыма, глядя на проносящиеся за окном раскидистые деревья Центрального Парка, в кронах которых путались солнечные лучи наступающего дня. Лавочки по левую руку у невысокого забора еще пустовали, а по правую – тянулись светлые многоэтажки, жители которых в этот час в воскресенье, наверное, еще спали. Датчанин и сам поймал себя на мысли, что не прочь бы вздремнуть. А Шкипер, с самодовольным видом откинувшись на спинку, отчего-то начал сосредоточенно принюхиваться. – Запах такой, как одеколон… – задумчиво пробормотал он. – Знакомый. Ганс вяло оттянул воротник клоунской рубашки и потянул носом воздух. Он хотел было заметить, что одеколон зовется «бессонная ночь, проведенная в драке с сокамерниками» или короче «кровь и пот» вкупе с нотками вишневого табака, как его вновь качнуло на остановке. А уже в следующую секунду он был ухвачен за лацканы пиджака и потянут к водительскому сидению. Он даже не смог сориентироваться в пространстве, когда вдруг к его губам прижались чужие. Язык, распространяя пряный, холодящий вкус мяты, настойчиво и уверенно ворвался в его рот. Вполне целенаправленно отыскав язык очумевшего датчанина, он выманил его наружу, где тот оказался несильно прихвачен зубами. Шорох одежды и сбивчивое дыхание метались по салону, перемежаясь со звуками страстного поцелуя. Не находя другой опоры, датчанин обхватил Шкипера за шею. Тот, поднявшись над сидением, вжимал пристегнутого Ганса к спинке, удерживая его подбородок, а вторую руку запуская под малиновый пиджак. Оторваться друг от друга давних приятелей и недавних врагов заставил раздраженный гудок стоящего сзади грузовика. Опустив стекло и отозвавшись парочкой веских слов относительно умственных качеств и физиологического строения водителя этого самого транспортного средства, взмыленный Шкипер вдавил в пол педаль газа, проносясь под желтым светофором. – Тебе он идет, – как ни в чем не бывало вернулся к прежней теме Шкипер. – А вот одежду мы тебе сменим. Мне нравился этот твой платок. Ганс перекатил во рту жвачку, уже теряющую свой мятный вкус, и выбросил в окно окурок. Откинув назад спинку кресла, он поудобнее устроился и закрыл глаза. С этого момента вопрос: «Какого черта тут происходит?» сам собой отмер в его голове. И последствия ли это того ночного удара головой о перекладину или тот самый дивный сон, тайная, заветная мечта о закадычных друзьях, ему было уже глубоко плевать. Такие галлюцинации его более чем устраивали.