Моя милая Энни…

      Уезжая учиться заграницу, я даже не представляла, чем это может обернуться. Мама с самого начала была против моего обучения во Франции, но меня это не останавливало. Я рвалась в Париж, в город настолько романтизированный, что кажется, будто только там и можно влюбиться. Последние дни перед университетом были особенно волнительны. Старые вещи, на скорую руку кинутые в чемодан, моя опустевшая комната в небольшой трёхкомнатной квартирке и маленькая сестрёнка, без конца рыдающая и кричащая в маминой комнате. Отчим уехал в командировку, так и не простившись со мной за три дня до моего рейса.       — Лиличка, смотри, твоя сестра старшая уезжает, — тихо приговаривала мать, стоя над детской колыбелькой и стараясь успокоить маленькую Лилю. — Что же ты не даёшь мне проститься с ней? Спи скорей, спи, Лиличка!       Попрощаться с сестрёнкой я не успела. Она заснула за час до моего отъезда, а мама не пускала к ней в комнату — успокоить малышку было сложно, а заставить уснуть практически невозможно. Долго меня обнимали на прощание, долго всякие советы давали, просили звонить каждый день, причитали… Я и сама плакала, честно скажу, когда из подъезда выходила. На пару секунд меня одолели сомнения — а может и не нужен мне этот факультет искусствоведения?.. Я и здесь хорошее образование получу, я и здесь смогу работу найти!.. Но наваждение пропало также быстро, как и появилось. Дальше всё как во сне — самолёт, заселение в общежитие, знакомство с однокурсниками, первые произнесённые мною во Франции слова. Я так забегалась, что совсем забыла позвонить маме, совсем забыла спросить, как там Лиля, как там моя комната… Прошли сутки, и мало что измениться за это время могло, но до сих пор жалею, что забыла об этом глупом звонке в тот день. Может, всё сложилось бы по-другому?..       Время летело. Первый курс, второй, третий, постоянные сессии, лекции на французском, бессмысленная зубрёжка материала… Но я закончила. Легко закончила университет, и почти также легко нашла работу. Оплата не особенно высокая, но прожить можно было. Жила я одна, в общежитии (соседка по комнате не считается), деньги копила, ничего дорогого не покупала. Мне их много и не нужно было. Я долго и усердно работа, звонила маме. Лиличка подросла, если бы я встретила её вживую, то, верно, и не узнала бы вовсе. Она уже умела говорить, забавно картавила букву «эр», а на тёмно-карие глазки спадали длинные и густые тёмные волосики. Мама цвела. Отчим работал, она сидела дома с ребёнком, поговаривали завести ещё одного. А я просто смотрела на них и думала про себя, что когда-то давно и я жила точно также. Пока всё не сломалось. Пока отец не бросил нас. Пока я не поступила в частную школу для одарённых. Пока в маминой жизни не появился Сергей Васильевич. Пока не родилась Лиля. Но теперь у меня была своя жизнь, а у них своя.       — Женечка, ты чего грустная такая? — Спросила мама, прерывая свою длинную тираду о детском садике для Лилички и каких-то прививках. — Ох! Что же это я всё о себе, да о себе, расскажи и ты что-нибудь! Как живёшь, как работа твоя? — Спохватилась она, оглядываясь на младшую дочь и следя за тем, чтобы она не сунула в рот какую-нибудь бяку.       — Мам, всё хорошо, правда. Живу прекрасно, зарплата хорошая, работа лёгкая, — отмахнулась я, слабо улыбнувшись. За окном уже стемнело.       — А чего ты квартиру себе найти не можешь? В Париже ведь столько всего сдают! И зарплата, если не маленькая, то всё хорошо будет. А то чего, всё в общежитии живёшь, да в общежитии!       — Да, ты права… Наверное, ты права, — задумчиво киваю, оглядывая свою скромную обитель.       Комнатка небольшая, всего две кровати. Моя соседка первокурсница, возвращается поздно, часто таскает мою еду и имеет отвратительную привычку оставлять свои грязные вещи в ванной комнате, не постирав. А ещё, если весь день дома, очень любит прикалываться. Бывает, я залезу в душ, а она тихонечко прошмыгнёт и записочки на запотевшем зеркале мне оставляет. Я лишь тихонько посмеиваюсь, глядя на неё поверх своих очков и качая головой из стороны в сторону. Она француженка, а я родилась в России; она только начинает заниматься в университете, а я его уже закончила… Мы разные, но как-то уживаемся. Она частенько шутит, что мне уже и парня найти пора, а мне всё не до этого.       — Ой, Женюш, ты прости, мне идти пора, еду нам готовить, — воскликнула мама, поднимаясь с дивана. — Спокойной ночи, дочка!       Звонок отключился.       — Эжен, — запоздало поправила я маму. — Меня теперь зовут Эжен…       Предложение снять квартиру мне понравилось. Это совсем несложно, к тому же, можно же взять и что-нибудь дешёвое, на каком-нибудь чердаке. Помнится, я всегда мечтала о квартире с мансардой в центре Парижа. И, подумать только, моя мечта может исполниться. Так почему бы и не попробовать? Подходящее жилище нашлось через неделю и шесть дней. Однокомнатная квартирка с чистой просторной ванной комнатой и небольшой спальней. Но мне больше и не нужно было. Я ведь одна. Хозяйка взяла денег совсем немного — я предложила ей больше. Она улыбалась и качала головой из стороны в сторону. Узнав, что я из России, старушка очень обрадовалась — у неё сестра эмигрировала в Москву, лет двадцать назад. Я вежливо улыбалась, слушая корявую русскую речь хозяйки и отвечала — медленно, делая паузы между слов.       — Да! Мойя лутщая подхуга, парху льет насад тозье перейехать в Питерх, — она забавно картавила, искажая слова, а я улыбалась, мысленно отмечая, какая её новая хозяйка хорошая. — Ох, я не будь больсе задерхшивать Вас… Совсем расболтаться!.. A bientôt, Eugène!       — Au revoir, Madame.       Первый день после переезда из общежития был особенно сложным. Я взяла отгул — после тяжёлых коробок мне определённо нужен был отдых, причём, желательно, не меньше, чем на неделю. Но это невозможно, так что пришлось довольствоваться одним крохотным денёчком. Непривычная тишина обволакивала меня со всех сторон. В общежитии обычно шумно — не важно сколько времени, отбоя для студентов, словно и не существует. Ну а здесь лишь тишина, да спокойствие. Может, кто-то и сказал бы, что это рай, но я тишины боялась. Включила музыку — негромкую, — поставила чайник на плиту, достала телефон. Страницы моих одногруппников пестрели фотографиями с мужьями, маленькими детьми или просто на море. Моя была пуста.       Время шло, я обжилась, с мамой разговоры становились всё реже и короче. Сначала я стала говорить, что занята и забывать перезванивать ей по вечерам, после и у неё свои дела появились. Мы словно стали друг для друга чужими. Я снова напомнила себе о том, что у меня своя жизнь — и у неё тоже своя, пытаясь подавить резкую горечь расставания. Месяц пролетел быстро. Потом ещё один. И ещё. Мы с мамой не созванивались и почти не списывались. Кажется, даже если бы я пропала, она бы ничего не заметила. Может, когда Лиля подрастёт, ничто в доме уже и не напомнит ей о том, что когда-то там жила Эжен. Женя. Для мамы — Женечка или Женюша. Но это только для мамы.       Что-то странное началось примерно на третьем месяце моего проживания в этом месте. Квартирка была маленькой, поэтому потерять в ней что-либо было сложно, если не невозможно в принципе. А я потеряла. Не могла найти свой телефон уже целых два дня, при этом точно помня, что оставила его на ночь на письменном столе перед небольшим зеркальцем. Оставила на зарядке. И на утро провод был на месте — только телефон пропал. Окончательно и бесповоротно.       — Да где же он?! — Я громко выкрикнула знакомое русское ругательство, давно отвыкнув от родного языка и теперь уже даже не помня, что оно означает.       Но на следующий день мой телефон лежал на месте. Заряженный. Перед маленьким зеркальцем на письменном столе. Я закрыла глаза и улыбнулась. «Во дура,» — подумала я, мысленно рассуждая о том, что, наверное, просто положила на него какую-нибудь бумажку, а потом и забыла, как это часто бывает. Звонить мне никто не звонит, это нормально. А если звонит, то режим включён беззвучный — я всё равно ничего не услышу.       Но мои проблемы на этом только начинались. Быть экскурсоводом мне знатно надоело. Появилась даже мысль вернуться обратно в Россию и начать преподавать историю в общеобразовательных школах — даже такая работа казалась мне интересней моей. Не могу сказать, чтобы я была недовольна зарплатой или условиями… Нет. Я была недовольна собой. По губам скользнула ухмылка. Очередной день, очередная экскурсия — последняя. И я пошла в ближайший магазин за вином. В жизни не пила алкоголя, и не собиралась, честно скажу. Но «сегодня» вывело меня из себя настолько, насколько это было вообще возможно. И я выпила. Один бокал. И ещё два. И ещё один. Что произошло дальше помню плохо — кажется, пригубила ещё половинку. Последнюю, конечно же. На утро проснулась с новостью о том, что уволена, а в недавних звонках с удивлением обнаружила, что звонила своему начальнику. Улыбнулась. Он, козёл старый, определённо заслужил каждое плохое слово, сказанное в его адрес — хоть я и не помнила, что наговорила, но точно знала, что сделала это не зря. Всё, что происходит… Оно ведь к лучшему, не правда ли?       Денег я накопила достаточно ещё на годик. Не больше, но и не меньше. Выжить сумею. День за днём проводила у себя в квартире, даже за едой не выходила. В последнее время, мой рацион стал состоять из воды и каких-нибудь дешёвых каш или макарон. Наверное, это пошло на вред моему здоровью. Непривычно было питаться чем-то подобным, кажется, я даже пополнела на пару килограммов. Но мне это только на пользу. Смотря на свои бёдра, я лишь улыбалась и краснела, проводя по ним руками. Только вот оценить мою фигуру некому было.       Неприятности начались где-то через неделю после потери моей работы. То вещи стали пропадать куда-то магическим образом, то телефон сходил с ума, глючил, сам перебрасывал меня на какие-то сайты… Вот тогда-то я и должна была обратить внимание на то, что что-то здесь неладно. Но каждое такое происшествие я легко смахивала на собственную невнимательность и глупость. Это так неосмотрительно с моей стороны… А может и нет. Но апогея странности своей достигло это место ночью. Была часа два-три ночи, а мне вдруг резко приспичило сходить в душ. Было холодно, поэтому я включила горяченную воду. Обожгла руки, ноги, живот… Но, в принципе, даже боли не почувствовала. Вышла через час. На зеркале было корявыми буквами написано одно слово: «Привет». Я улыбнулась, склонив голову на бок. Сразу вспомнились записочки от сожительницы в общежитии. Нарисовала немного пониже смайлик и достала полотенце. Отвернулась, напевая какую-то лёгкую песенку, вытирая волосы. Вдруг застыла на месте. Медленно развернулась к зеркалу. Только что дошло, что я теперь одна. Никакой соседки, никого дома. Тихо взяла тяжеленный флакон с лаком и открыла дверь. За ней меня встретила лишь полная тишина и холодные потоки воздуха. Обошла всю квартиру, прикрыв дверь в ванную. Никого. Переоткрывала все шкафы, заглянула за все двери и… никого. Вернулась в ванную. Ходить полностью голой по пустой квартире было как-то странно. Может, это и нормально, но я чувствовала себя крайне некомфортно, словно кто-то наблюдал. Безостановочно. А я его всё никак не замечала.       Вдруг услышала скрип. Словно пальцем по стеклу провели неосторожно. Подбежала к ванной — это ведь оттуда звук, правильно? Никого, а на зеркале новая записка: «Меня зовут Энни.» Я подошла ближе, с ужасом смотря на стекло. Громко вскрикнула и побежала к себе в комнату, заперлась там и включила свет. Тишина. Расстелила кровать, опасливо оглядываясь по сторонам. Подошла к выключателю и нажала на него, быстро побежав к кровати. Ударилась о её ножку, но даже не почувствовала этого — только глухой звук удара по комнате разнёсся. Залезла под одеяло. Холодно. И тишина вокруг — полная тишина, не нарушаемая ничем. Зажмурила глаза и попробовала уснуть. И уснула. — Мам… — Тихо говорю я, прикладывая телефон к уху. — Ой, Женюш, дочка, как же давно ты не звонила! А у нас такая радость, такая радость! Лиличку в твою школу приняли! Помнишь? Это просто невероятно! — Мама тут же начала взбудораженно рассказывать о своей жизни. — Ох, такая радость, такая радость!.. — Мам! — Громко перекрикиваю я её, прижимая телефон к уху. Боюсь помех. Голос на той стороне замолкает. — Что такое, Женечка? Что случилось?.. — Тихо спрашивает мама. Я слышу беспокойство, смешанное со странным предвкушением. — Ты мужа нашла?! На свадьбу нас приглашаешь?! Или беременна?! — Да какое там… — Я выдыхаю, готовясь рассказать обо всём маме. — Я вчера… Вчера у меня дома кто-то был. — Что?! Милая, я ничего не слышу! — Громко кричит она в трубку, пока я задыхаюсь. То ли от нехватки воздуха, то ли от того, что его слишком много. Слышатся протяжные гудки. Кидаю мимолётный взгляд на дисплей. «Соединение». Бросаю трубку окончательно. Прижимаю телефон к груди. К вечеру страх развеялся. Проснулся интерес к загадочной Энни. Кто она такая?.. Я ведь… Я здесь одна. Всегда одна!.. Что же ей надо от меня? И я пошла в душ. Включила горячую воду, поджав губы. Вышла и захлопнула дверь. Вернулась только через полчаса. Где-то на дне сознания всё ещё теплилась надежда, что произошедшее вчера было до ужаса реалистичном сном. Таким, что когда просыпаешься не знаешь, приснилось тебе это, или и вправду произошло. Смотрю на зеркало. «Как тебя зовут?»       Я замираю. Колени дрожат, но я всё равно подхожу к зеркалу и мелко подрагивающими пальцами вывожу имя. На французский манер, уже привычно, хоть оно и не кажется настоящим. «Эжен. Меня зовут Эжен». Не отнимаю взгляда от стекла ни на секунду. Прямо на моих глазах появляется новая надпись. Неторопливо, буква за буквой, выводится одно простое слово: «Врёшь». Я закрываю дверь и включаю кипяток. Слова стираются, словно исчезая под тонкой корочкой свежего снега. Я, недолго думая, вывожу настоящее. Евгения. Так меня мама назвала, такое у меня имя. Настоящее.       Сижу в полном напряжении, ничего не пишу, ничего вслух не говорю. Резко вздрагиваю, когда слышится звонок в дверь. Выключаю воду и выхожу из ванной. Кто мог приехать ко мне, разве хоть кому-то не наплевать на такую девчонку, как я?.. Неужели, им есть дело? На пороге стоит хозяйка квартиры. У неё испуганный взгляд и её ключи в руке. — Il ne me reste plus longtemps à vivre, oh, pas longtemps, — пробормотала женщина, протягивая мне связку ключей. — Тьебе это понадобиться, а мне ужье ньет…       — Но… — Я и возразить не успела, как она быстро сбежала по лестнице оставив меня одну.       На следующий день пришло известие о том, что она умерла. Завещание хозяйка составить успела, квартиру она завещала мне.       Отойти от этой новости было сложно. Пришлось побегать по юристам, подписать парочку документов, да и всё, в общем-то. В сложившейся суматохе, я даже не замечала надписей на зеркалах или чего-то необычного. Энни не казалась страшной. Мы подружились, если можно так сказать. В любой другой обстановке, я ни за что не смогла бы спокойно общаться с кем-то при помощи зеркала, с кем-то, кого я даже не видела. Стресс-стресс-стресс… А в один день, она сказала мне о том, что я могу говорить вслух — она меня услышит. Я могла пойти к Энни в ванную в любое время суток, она всегда была там. Я могла говорить с ней часами… Возможно, это было ненормально, но постепенно я стала чуть ли не спать в ванной. Наши отношения становились всё ближе и ближе, я могла рассказать ей обо всём, я была уверена, что она не станет осуждать меня, даже если я ограблю банк или убью кого-нибудь.       И только одно меня напрягало. О моей милой Энни я никому не могла рассказать. Каждый раз, когда я пыталась кому-то что-то сказать, либо связь прерывалась, либо случалось что-то, что этому мешало. Но чем чаще я не могла никому рассказать о ней, тем больше мне хотелось оставить девушку из ванной только лишь в своей фантазии, сделать её абсолютно и полностью моей.       Раз за разом я убеждалась в том, что она настоящий человек, очаровательный и прекрасный. У неё были свои заскоки — Энни частенько сбрасывала какие-нибудь нетяжёлые вещи на пол, когда я этого не ожидала. Но и к такому со временем я смогла привыкнуть. Она стала для меня настоящим спасением. Моя Энни была только моей. Моя Энни существовала только в моей фантазии, только за тонким стеклом зеркала в ванной.       Однажды я увидела её отражение. Зеркало перестало запотевать, и на секунду, прямо за мной проскользнула её фигура. Тонкие изгибы талии, тёмные, мокрые волосы и карие глаза. Такие глубокие и грустные, что мне самой хотелось заплакать. На ней не было одежды. Только полотенце — оно закрывало грудь и бёдра, да и то не до конца. Энни напомнила мне повзрослевшую Лилю.       — Ты невероятно красивая, — в один день невольно прошептала я, вновь улавливая чёрты её лица в отражении. По сухим, бледным губам в зеркале мелькнула мимолётная ухмылка. В самой себе я на мгновение увидела её исхудавшее, осунувшееся лицо.       С тех пор она часто стала показываться. Я ошибалась — она жила, отнюдь, не в ванной, она жила повсюду, и в то же время не жила нигде. В каждом чёртовом зеркале. Я то тут, то там улавливала её худую фигурку, внимательно наблюдающую за мной откуда-то сбоку. Даже идя по улицам и заглядывая в витрины магазинов, я замечала Энни, медленно шагающую рядом со мной и держащую меня за руку, словно стараясь уберечь меня от чего-то.       — Энни, как ты думаешь, какого это… — Я собралась с мыслями, готовясь сказать что-то, о чём думала, как мне казалось, уже целую вечность. — Целоваться с собственным отражением?..       Она впервые возникла прямо передо мной. Вместо своего отражения в грязном, запотевшем зеркале я увидела её лицо. Испуганные и сверкающие странным гневом глаза; губы, изогнутые в странной усмешке. Она поднесла палец к зеркалу и вывела на нём буквы. Французский. Впервые за всё наше знакомство, она написала что-то не на моём родном русском, а на своём. «N'ose pas».       — Я всего лишь хочу, чтобы ты была счастлива… — Шепчу тихо, еле раскрывая рот, но надеясь, что она меня услышала. Не знаю, почему я это сказала, и как это было связано с происшедшим.       Я грустно улыбнулась, отстраняясь от зеркала. На что я надеялась? И мы благополучно забыли об этом происшествии. С каждым, с каждым новым днём наши отношения крепли, наша связь стремительно перерастала в нечто большее. Я часто садилась на пол перед зеркалом и выполняла любой приказ, делала всё, что она меня просила. Я могла по-долгу сидеть на коленях, глядя на её лицо в отражении и практически не двигаясь, могла делать вместе с ней зарядку. Точнее, делала зарядку, конечно же, только я — она лишь повторяла за мной, иногда смущённо улыбалась, иногда даже краснела. Мы были одним целым. Она была мной с самого начала, а я с каждым днём становилась всё больше и больше похожей на неё. Однажды, она попросила меня раздеться перед зеркалом. Единственная проблема была в том, что мне самой жутко хотелось этого. Я сняла одежду, я села перед ней на пол, гордо смотря на неё снизу вверх. О господи, сколько же раз, стоя под холодными струями душа, мне хотелось, чтобы она стояла рядом со мной, обнимала и целовала меня. Чтобы не существовало никакой преграды, чтобы никакое глупое зеркало не смогло разделить нас!.. Но это было невозможно.       Я закрыла глаза. Вода обволакивала меня плотным коконом капель, обжигала и радовала одновременно. Где-то что-то упало. Я быстро вылезла из ванной и глянула на зеркало. Пусто. По привычке нарисовала смайлик. Подняла полупустой флакон из-под лака для волос. Уже инстинктивно обернулась на зеркало. Но в нём не было ничего. Ни моего отражения, ни моей ванной комнаты, ни моей милой Энни. Я зажмурилась и снова открыла глаза. Может, это просто галлюцинация? Да нет, всё, вроде бы, хорошо. И тут я увидела её. Энни стояла прямо напротив меня в зеркале. Её волосы были заплетены в тугую, не длинную косичку, а под глазами залегли тёмные синяки. И кожа была не белой. Дело было в том, что она стояла там, напротив меня, и стояла она всё ещё живая. Она подошла к зеркалу и нарисовала на нём сердечко, по её губам скользнула слабая улыбка. За ней возникла чья-то фигура. Я не оглядывалась, я знала, что рядом со мной никого нет. Я наблюдала и наблюдала… Перед глазами пронёсся испуг, отражённый во взгляде Энни, следом — яркое красное пятно заляпало всё стекло. Но не с моей стороны, нет. Со стороны другой. Той, что отражалась там, внутри. И появляется она. На щеке алое пятно, на губах безумная усмешка. Она стирает со щеки кровь и обводит ей сердечко на зеркале. Но одна секунда — и мираж исчезает. Я замечаю, что сижу на полу без одежды и сжимая в пальцах ковёр. Мне страшно. Оглядываюсь вокруг и убегаю. Туда, где нет зеркал, где нет стекла… Туда, где можно спрятаться.       Энни, милая, кто же ты такая? Ты точно не та, о ком рассказываешь мне, притворяясь. Может, тебя и не существовало вовсе. Я достаю телефон. Экран чёрный, в отражении позади себя я замечаю знакомую девичью фигуру. Тихо вскрикиваю, быстро включая его и залезая в интернет. Ввожу адрес своей квартиры. Я надеюсь, что сейчас окажется, что это всё было лишь игрой моего больного мозга. Но нет. Множество газетных вырезок, чёрно-белые фотографии… И на каждой из них моя милая Энни. Я узнаю её из тысяч, и даже если у фотографий такое ужасное качество, какое было у тех, которые я увидела, тонкие черты её лиц врезаются в память тонкими осколками разбитого стекла. Я всё помню. Каждое слово, каждое чёртово слово напоминало мне о ней и её печальном взгляде. Её убили. Но что-то всё ещё было не так, что-то казалось мне чем-то неправильным. Я читала и читала. Отрывки были неполными, словно кто-то специально скрыл важную информацию, не хотел, чтобы другие увидели. Многое не сходилось. Я довольно скоро отложила телефон экраном вниз и медленно вышла из комнаты. Я поняла, что мне абсолютно наплевать на её прошлое. Я любила её настоящую. Я любила мою милую Энни. Кто-то позвонил, но я уже не слышала рингтона собственного мобильника. И точно знала, куда иду и зачем. Зеркало в ванной. Вместо моего отражения — отражение чужое, но до боли родное. Я не думаю ни секунды.       Мои губы соприкасаются с холодным зеркалом, по телу бегут мурашки. Одежды на мне всё ещё нет. Энни, милая моя Энни, что же ты сейчас чувствуешь? Может, испуг… А может ужас или наоборот счастье. Я ведь ничего не знаю. Ты знаешь обо мне всё — каждую мелочь, а я не знаю о тебе ничего. Проходит секунда. На моей шее смыкаются чьи-то ледяные пальцы. Я хочу закричать, начать умолять о помощи, но вокруг никого. Перед тем, как потерять сознание, я вижу перед собой тебя. Твои тонкие пальцы сомкнулись на моей шее. Я наблюдаю за всем этим издалека. Словно, нахожусь в зеркале. Я вижу, как ты убиваешь меня, медленно, наслаждаясь каждым моментом. Но я всё ещё люблю тебя. С губ слетает невольный вопрос:       — Моя милая Энни, счастлива ли ты?       И я засыпаю. Спокойно и навсегда. А те три слова, вертевшиеся у меня на языке уже несколько месяцев, застревают в горле, так и не вырываясь наружу. Моя последняя мысль обрывается, так и не завершившись. Моя милая Энни…