Любит — не любит

когда они с дазаем сошлись (если это, конечно, вообще можно так назвать) куникида много размышлял над тем, правильно ли всё это. действительно ли чувство, которое он испытывает к своему коллеге и напарнику, стоит того, чтобы ради него что-то менять? наверное, да. и, наверное, нет. тяжело сказать наверняка. куникида вообще старается не говорить и не делать того, в чём не уверен. куникида ищет стабильности. чего-то понятного и неизменного, как математическая формула. дазай — живое противоречие любой стабильности. дазай ищет...тепла, наверное. куникиде он кажется уличным котом, что мягко уворачивается от ласкающей его руки и уходит, казалось бы, навсегда, но позже сам приходит тереться у ног и настойчиво требовать внимания. дазай непредсказуем. с дазаем сложно. для него готовых решений нет. и это, наверное, то, что привлекло куникиду с самого начала. дазай притягивает и пугает, как пугает всё неизвестное, и куникиде всё труднее этому противиться. нет, не так: он больше не хочет сопротивляться. даже зная, даже будучи почти уверенным в том, что дазай не чувствует того же. что остаётся рядом с ним скорее из какой-нибудь выгоды и, вероятно, любопытства. что ему, наверное, больше просто не к кому пойти. это так же просто, как дважды два: бродячий кот непременно увяжется хвостом за тем, кто залечивает его раны и подстилает газетку у двери. *** когда куникида снова постелил ему на полу, на собственном мягком футоне, а сам устроился на низком диванчике рядом, дазай почувствовал себя по-настоящему одомашненным. всё в квартире куникиды уже давно стало ему таким знакомым и привычным: стены, запах, узор на постельном белье. родное до боли. может, потому что напоминает о хозяине. в квартире дазая кроме пустых упаковок от бинтов о нём не напоминает ничего. тускло, пусто, точно здесь и не живёт никто. дазай бы и не жил — не возвращался бы туда, в эту жалкую тесную каморку на шесть татами, да только выбора нет. а здесь ему куда больше дома, чем там. там — сводящий с ума своей монотонностью стук часов и одинокое молчание, здесь — слабое тепло от обогревателя и едва различимое в ночной тишине дыхание спящего человека. дазай вслушивался в него, невольно подстраивая собственное — хриплое, от ещё не заживших под рёбрами ран — дыхание под этот ритм. дазай знает, что утром куникида проснётся ровно по будильнику и сделает ему перевязку. а потом сходит в магазин и приготовит идеальный завтрак на две порции. что будет возиться с ним, как с раненным животным — выхаживать, подкармливать. из жалости. потому что кто, если не он, добродетель хренов? но дазай, разумеется, совсем не против. дазай с радостью примет из его рук любую ласку и любое наказание. пусть со стороны куникиды это и не настоящее чувство, а лишь следование долгу спасения любой, даже самой жалкой и спасения не заслуживающей жизни — пока ему позволено лежать так близко, смотреть в едва тронутое сном лицо и вслушиваться в его мерное дыхание — дазай согласен на всё. обманываться только не согласен. к этому он не привык. дазай уверен — куникида его не любит. дазай не уверен, любит ли куникиду так, как обычно люди любят друг друга. не как ободранный кот любит кормящую его руку, а так, как правильно. (как он, по мнению дазая, того заслуживает) но всё равно чуть приподнимается на локтях, чтобы приблизиться поближе к расслабленному лицу, сдуть упавшую на лоб челку, губами чуть коснуться тёплой щеки. чтобы без слов сказать ещё ни разу не высказанное люблю *** когда они вдвоём напиваются в баре после общего праздника в агентстве, дазай думает, что это грустно, когда алкоголь совсем не берёт. он лишь слегка перешел за грань трезвости, когда как его напарник уже вовсю валился с ног. дазай любезно подставил ему своё плечо. дазай даже сам вызвал такси до дома — не до своего, до куникиды. они мялись на холоде и ждали машину, когда доппо вдруг предложил ему сигарету. дазай и не знал, что он курит. вместо прямого отказа усмехнулся: «достаточно тебе другой отравы» и предложил альтернативу — себя. куникида не возражал. а дазай, наверное, всё-таки опьянел (или попросту спятил): весь раскраснелся и поплыл, пальцами хватаясь за чужие плечи и шепча во влажные от выпивки губы сбивчивые признания. когда на следующий день куникида достал едва тронутую пачку, то только для того, чтобы выкинуть. (больше одной вредной привычки он просто не потянет) так их с дазаем встречи после работы стали привычными, систематическими. всё как у людей: вместе сходить в бар, на выставку, в кино — на задние ряды. как подростки. а потом, будто по чистой случайности, снова оказаться на пороге чужого дома с безобидной просьбой переночевать. ну, или же не такой безобидной. может, с просьбой провести ночь вместе. с предложением. дазай знает — куникида не откажет. *** когда дазай впервые размотал перед ним бинты… когда дазай впервые открылся ему: бледное лицо, тусклая улыбка, взгляд в сторону, взгляд мимо — точно происходящее никак его не касалось — куникида невольно замер, затаив дыхание. «здесь нет ничего из того, что тебе хотелось бы увидеть» — по одному только взгляду пустых глаз читал доппо, у которого сердце от этого откровения было не на месте. он протянул руку, убрал прядь тёмных волос за ухо. посмотрел на рваный шрам на шее, осторожно погладил его подушечкой большого пальца. дазай не сопротивлялся. дазай наблюдал за ним не дыша. куникида заёрзал, придвигаясь поближе. а затем вдруг порывисто прижал к себе тело, что теперь казалось ему хрупче хрусталя и дороже золота. в груди было так тесно, хотелось и плакать, и кричать, и смеяться, и никогда-никогда его не отпускать. и куникида не отпускал: горячо целовал каждый шрам и каждую болезненно выступающую косточку, смотрел в ошалелые почерневшие глаза и беззвучно шептал: люблю, люблю, люблю утром он снова будет ворчать на медлительность и несговорчивость дазая, будет грубо сбрасывать его с постели вместе с коконом-одеялом и, игнорируя все слёзные мольбы о «пяти минуточках», всё-таки заставит выйти на работу. и уже там, в офисе, дазай будет украдкой бросать ему такие взгляды, от которых вскипает кровь, а в груди разливается приятное тепло. *** когда дазай наконец открывает глаза, выкашливая остатки речной воды из лёгких... куникида думает, что ненавидит его. всей душой ненавидит. что прямо сейчас убил бы его собственными руками. и ещё — что хочет вырвать собственное беспокойное сердце, вынести на дневной свет, протянуть, вложить в бинтованные руки — чувствуешь, как бьётся? — может, хотя бы тогда поймёт. Что о нём волнуются, что им дорожат, что для него...что за него… боятся. куникида боится — до холода, до дрожи. потому и злится, кричит, лихорадочно трясёт за плечи и...вдруг замечает в мутной бездне глаз что-то, не имеющее к смерти или её жажде никакого отношения. в глазах дазая — сожаление и, кажется, испуг. такой же, как и у него самого. и когда он в перерывах между приступами кашля сипит неловкое «прости» и «напарник», из груди доппо рвётся уже не горькое «убью» и «ненавижу» «люблю» — горячими слезами по холодным щекам, сухими губами к влажным посиневшим губам. *** когда по инициативе куникиды агентство организовывает пикник в парке, все счастливы заниматься ничегонеделанием. рампо жуёт острые чипсы и дует пузыри из жвачки, йосано лениво листает газету и какие-то посты с телефона. кенджи с исследовательским интересом наблюдает за жуками в траве, танизаки исследуют друг друга... ацуши учит кёку плести цветочные венки, и та полна энтузиазма сделать по одному для каждого члена вда. куникида оглядывается — дазая нигде не видно. он устало выдыхает и уже собирается искать своего горе-напарника повешенным на ближайшей крепкой ветке, как тот вдруг объявляется сам. говорит что-то ацуши, смеётся, принимает из рук кёки маленький цветок и почти отечески гладит её по голове. ловит на себе не сердитый, но изучающий взгляд куникиды. — хочешь тоже? — дазай протягивает ему чуть помятую ромашку. — гадать? это антинаучно. — хмыкает куникида, но цветок принимает. дазай в ответ лишь беспечно пожимает плечами: — зато весело. резонно, думает куникида. дазай садится на газон рядом и начинает один за другим сосредоточенно отрывать нежные лепестки. куникида случайно попадает на него взглядом и больше не может оторваться: неожиданно серьёзный взгляд карамельных глаз, сбившаяся на лбу чёлка, сахарящиеся блики на тонких губах — много, ярко, слишком. (слишком — это всегда про дазая) и так мучительно хочется притянуть его к себе, запустить пальцы в мягкие волосы, распробовать эту улыбку губами — правда ли сладко на вкус?... ...но вместо этого куникида лишь осыпает белые лепестки себе на колени, отчего-то напрягаясь и мысленно проговаривая «любит» «не любит» «любит» «не...» — ...любит! — победно улыбается дазай и наконец поворачивается к нему лицом. глаза искрятся, сияют неподдельной радостью, как у ребёнка. доппо уже совсем откровенно тает и плавится — как мороженое, как сахар. — а у тебя что, куникида-кун? у куникиды глупая улыбка на губах и влажные ладони. последний, победный лепесток зажат между двумя пальцами. — и у меня тоже... «любит»