Определение

Вы спросите «что такое поцелуй?», да, точно, так и спросите. Вам ответят «это проявление любви путем прикосновения губ к чужим губам, понимаешь о чём я?». А у кого-то в сознании всплывёт вспоротая шея и чужое лицо, вбитое в оголенную гортань. Вот что такое поцелуй: настоящий, чувственный и мокрый. Только такие могут быть приняты, а всё остальное, любой, не дай Боже, эрос — строгое табу, потому что Рампо станет скучно. Да, Рампо никогда не станет по-настоящему вникать, а тем более пытаться разобраться в легкомысленных мотивах. Никогда, ведь это иррационально, нелогично и просто глупо, это нельзя строго растасовать по полочкам и категориям. Ревности он тоже никогда не поймёт. В его сознании издавна вбито канонное правило «человек не может быть твоим предметом». Не может, ну и ладно. Не очень-то и хотелось владеть чем-то таким слишком живым и чувствительным. И не сказать, что он холодный отшельник, у него просто страх у него просто некоторые проблемы с пониманием чувств и их начал. Любовь такая, о которой говорит каждый, любовь общепринятая — она слишком абстрактна и недальновидна. Как будто в руки Эдогавы кладут острое стекло. Держать это просто невыносимо, одно ненадлежащее действие и выронишь его, перед этим случайно перерезав себе артериальную вену. А сожмешь посильнее — оно просто лопнет под натиском. Он никогда не захочет понимать то, как устроены ветки в метро, и он никогда не сможет понять, что же у этих людей на умах. Ему кажется, что не сможет. Это печалит, возможно, но не его. Да, только не его! Вследствие чего об этом он умалчивает, чтоб не создавать неловких, — конечно, только для других, — ситуаций. Ха-ха, глупый-глупый народ. Поцелуй есть разорванное горло; секс это смерть из-за лейкемии и СПИДа; держание за руки равняется химическим ожогам крайней степени. Эмоции, следовательно, — холера, мешающая холодному рассудку и загоняющая художников в гробы. А глубоко под рассудком, в самой параноидальной хляби — уже совсем иная жизнь, иная героика. Хоть Рампо и сильно сомневается в её реальности, а люди, скорее всего, уже давно просто шутят. А потом к нему, с оглушающим гулом, по наитию внедряющим страх, вышел человек-олицетворение этой тёмной стороны. И всё в нем такое странное, представляете? Тишина — это его венец, она во всём его обличье, а глаза серые-серые, но не бесцветные, не пустые. Они притворяются грозой, хотя им и не нужно, потому что он, Эдгар — он и сам как гроза. Каждый раз, когда Эдогава называет его своим другом, он прикусывает губы, трёт глаза, и непроизвольно начинает говорить немного быстрее. Ещё более эмоционально. Эдгар называет его своим соперником, а ранее и врагом, но каждый раз помогает ему. Он — один из умнейших людей, если, конечно, не самый, кого детектив когда-либо встречал. Он мог бы развалить мир и обратить его в хаос с помощью своей смертоносной способности и огромных денег. Он мог бы что угодно, но поддался эмоциям: стыду и обиде. А в его рукописях не только витиеватые преступления, представляющиеся обычному человеку чем-то настолько сложным, из-за чего проходят по грани с бессмысленицей, нет, не только. Он смотрит на любовь, на её проявления. Он не ищет причинно-следственных связей и не пытается её объяснить, этот идиот просто смирился с тем, что она есть, что её не уместить в рамки или не растянуть в них, оно вошло в привычку. И это всё так противоречиво, просто до дрожи. Когда Рампо говорит ему об этом, По смеётся, но по-доброму, честно. И у них появляется новая тема для обсуждений, мир каких-то странных «стульев и апельсинов» медленно стирается, оставляя после себя уже другое, неисследованное. Люди всё ещё глупые, палач с топором за его шеей наготове, и стекло всё так же режет, но к этому на удивление привыкаешь. Можете назвать эйфорией или зависимостью — но раньше без этого было скучнее. Эдгар смущается тактильного контакта, но всё равно отвечает этим Рампо. И у них, на удивление второго, на руках не появляются ожоги, у них не разрываются горла, и никто вроде, хотя бы пока что, не умер от рака.