Where We Go

      Кагеяма сделает это.       О да, он ждал этого столько лет, гадал, когда же выдастся удачный момент, думал, что же ему сказать, размышлял, как именно ему стоит оправдаться, просчитывал свои ходы наперёд, как в игре в шахматы, строил предположения, стоит ли ему соврать или быть честным хоть раз, предполагал, чем это может закончиться, надеялся на счастливый исход, но готовился к худшему. Он планировал этот вечер. Долго, очень долго обсуждал это с друзьями, слушал советы, принимал во внимание доводы, строил в голове невидимую таблицу со всеми "за" и "против", а потом переносил её на бумагу, зачеркивал, вписывал, добавлял, убирал, рвал бумажку за бумажкой, а потом заново вырисовывал таблицу и очень много размышлял.       Надо признать, к однозначному ответу Тобио так и не пришёл, пусть друзья и твердили в один голос, что риск того стоит, но ведь Кагеяма никогда не был рискованным человеком: он делал что-то, только когда был уверен на все сто процентов, что затея удастся. Но сейчас риск не был оправдан. Если честно, именно сейчас всё могло полететь к чертям, которые вцепятся в горло Тобио своими когтистыми пальцами и заставят тело связующего испустить последний дух. Кагеяма чувствовал, что тонет, и правильным решением было бы начать плыть к берегу, выбраться на тёплый песок, а потом уйти от моря подальше и больше никогда не входить в воду. Но глубины океана манили своей красотой, своими возможностями и секретами в глубокой пучине, которые, наверняка, прекрасны, а потому Тобио сейчас принимает неправильное решение – во время шторма он окунается с головой и плывёт глубоко вниз, пытаясь найти маленькие ракушки с жемчужинами внутри, о которых прежде только слышал. Когда-нибудь вода заполнит его рот и ноздри, пробираясь прямо в лёгкие, и связующий испытает такую боль, которой не чувствовал прежде, но это будет потом (буквально минут через пять), а сейчас у него есть всё свободное время мира, чтобы насладиться солёной водой, которая пока не убивает его.       Кагеяма сделает это.       Не потому, что так правильно. Не потому, что больше не может жить с этими чувствами. Не потому, что другого выхода нет, и не потому, что другого шанса не будет. И даже не потому, что уверен в успехе. Тобио сделает это, потому что пьян, а лучшего состояния для рискованных действий не придумаешь.       Какое тебе дело до грозы и дождя прямо над твоей головой, когда тёплая вода обнимает тело, покачивая его на волнах, от которых, если честно, немного тошнит? Когда голова идёт кругом, ноги ватные, а тело действует скорее на автомате, нежели по твоей воле, говорить правду гораздо проще. Потому что в такие моменты не думаешь о последствиях, не думаешь о том, что будет завтра или даже через пять минут. Ты думаешь, что вот он шанс, которого ты ждал так долго, и вспоминаешь все те пьяные ночи, в которые ты уже порывался это сделать, но считал, что это будет нечестно прежде всего по отношению к тебе самому, потому что ты не сможешь получить то, чего заслуживаешь. Когда ты пьяный, чувства обостряются, и всё то, что прежде тебе каким-то немыслимым образом удавалось сдерживать, выходит наружу бурным потоком, сбивающим на своём пути здравый смысл и резонные доводы, топя их в мечтах о том, как всё может быть. Когда ты пьяный, всё то, что раньше было в твоей голове, оказывается на языке, и это не теория, а аксиома.       Кагеяма сделает это.       Потому что лучшего вечера и не придумаешь. Сегодня всё Карасуно собралось вместе спустя много лет. Многое изменилось, но также многое осталось прежним. Танака с Нишиноей пили на скорость. Цукишима и Ямагучи посмеивались над ними в углу. Дайчи, Сугавара и Асахи обсуждали последние несколько лет: Дайчи рассказывал о своих первых успехах на работе, он стал копом, и это так же смешно, как и уважаемо; Сугавара долго говорил о сорванцах, которых теперь воспитывал в школе, в которой когда-то учился; Асахи показывал фотографии Эйфелевой башни в Париже, последнее место, которое они с Нишиноей посетили. Киёко сидела с Ячи и рассказывала подруге о превратностях замужней жизни. Хитока в основном слушала, но иногда рассказывала о том, что ей предложили работу в одном дизайнерском агентстве. А сам Кагеяма уже добрый час слушал о том, как Хината провёл время в Бразилии. Он слышал все эти истории миллион раз, ведь они продолжали созваниваться, даже когда выпустились из школы, но всё равно реагировал, будто слышит эти истории впервые (надо признать, он и в первый раз не очень-то бурно реагировал).       Это то, что не изменилось.       А вот то, что теперь было по-другому.       Нишиноя сидел загорелый, даже немного смахивающий на индуса, и всё время кричал на Асахи, что тот показывает не самые лучшие их фотографии, а одну посредственность. А ещё, стоит добавить, что он, ни много ни мало, сидел на коленях у Азумане. Танака не пил, хотя раньше это очень любил, потому что ему ещё садиться за руль и везти Киёко в их общий дом. Ямагучи больше не кидался своим "прости, Цукки", а гордо называл своего парня "Кей" и головой примостился у того на плече. Сугавара отвлекался от разговора с друзьями на то, чтобы сделать из салфетки маленькую розочку и подарить её Дайчи, а сам Савамура не обращал на это внимание, только маленькое обручальное кольцо вертел на пальце. Их с Коуши свадьба, – если её так можно назвать, потому что это мероприятие только для самых близких, – должна пройти в следующем месяце. Кагеяма уже отменил все свои планы на эти выходные. А в историях Хинаты то и дело проскакивало имя Ойкавы, которое теперь не было так сильно окрашено ненавистью.       Только Тобио, кажется, остался прежним, и вы, зная связующего, можете и сами предположить, что это означает.       Кагеяма сделает это.       Потому что он ненавидит оставаться в дураках.       Кагеяма выскальзывает из-за стола и несколько секунд пытается удержать себя ровно. Это получается плохо, и он хватается на стол, чтобы не упасть. Голова кружится. Кажется, он слегка перепил, пытаясь взять себя в руки. Что ж, это тоже не удивительно, вы ведь знаете Тобио, он всегда любил переусердствовать. Он слегка кашляет и смотрит на проход, до которого ему каким-то образом нужно дойти. Шаг за шагом, сначала левой, потом правой. Вроде несложно. Это умеют даже дети! Так почему же он стоит, как вкопанный?       — Кагеяма, с тобой всё нормально? — Сугавара даже спустя столько лет остаётся самим собой. Прозвище, которое они ему придумали ещё в старшей школе, "Сугамама", идеально ему подходит.       Тобио только отмахивается. Ненормально, ну что? Останавливаться теперь он не намерен.       — Скоро вернусь, — бубнит это себе под нос и, если честно, не слишком уверен, что его кто-то услышал. Этого и не требуется, он уже большой мальчик, сам справится.       Кагеяма пробирается по коридору, качаясь и считая про себя волейбольные мячи, чтобы успокоиться. Раз мяч – всё будет хорошо, два мяч – всё будет плохо, три мяч – всё будет хорошо… он доходит до тридцать второго мяча, когда вдалеке показывается чужая рыжая макушка. "Всё будет плохо" − так и застревает в голове без шанса на спасение. Тобио тяжело дышит. Возможно, ему нужно блевануть. Но скорее всего ему просто страшно. Он застывает в паре метров, пытаясь собраться с силами, а потом сжимает кулаки и делает уверенный шаг вперёд.       — Эй, Хината-придурок, чего это ты тут застрял?! Все ждут.       Шоё дёргается от резкого возгласа и выглядит испуганным.       — Да знаешь, просто… — пристыженно чешет затылок и улыбается. — Я вспомнил, как в школьные годы у туалета со мной вечно происходили всякие глупости.       Кагеяма кивает, будто бы понимает. Он не понимает, но рядом с Хинатой он частенько такое испытывает.       — Тогда запиши ещё одну.       Тобио делает ещё один уверенный шаг вперёд, обхватывает лицо Шоё своими длинными пальцами и утягивает нападающего в поцелуй.

***

      — Хината возвращается в Японию, — Цукишима говорит это как бы невзначай, отпивая горячего кофе из маленькой кружки. Опять пьёт свой отвратный капучино с сахаром. Маньяк. Ещё и в такую погоду. Этот дылда вечно мёрз, даже летом.       Они сидят в маленьком кафе, неподалёку от спортивного зала, куда Кагеяме уже через 20 минут надо будет направляться для тренировки. Когда-то давно они вот так же сидели в этом кафе, за этим же самым столиком, и Кей открыл Тобио глаза на его влюблённость в лучшего друга, который уехал в Бразилию. Ничего-то с тех пор не поменялось. Цукишима при этом, надо признать, мало внимания обращает на своего собеседника и красочность момента, как зеркало, отображавшее то, что уже происходило; вместо этого его взгляд блуждает по залу, наблюдая за худеньким симпатичным официантиком – Ямагучи подрабатывал здесь, один Будда знает почему. Не то, чтобы им с Кеем не хватало денег, просто Тадаши не любил сидеть на месте, а работа с людьми – лучший способ справиться с социальной тревожностью. Так мальчик говорил и даже улыбался, когда прямо сейчас относил чизкейк молодой паре с маленьким ребёнком. Надо отметить, что, наверное, только из-за Ямагучи они и приходили сюда каждый раз.       — Да, я знаю, Хината прокричал мне это в трубку в два часа ночи, — Кагеяма нагло щелкает пальцами перед лицом Кея, заставляя того обратить на себя внимание и хоть на пару минут забыть про конопатого.       — И что ты собираешься делать? — Хмурится на это наглое действие связующего и берёт ещё один пакетик с сахаром.       — Ну не-е-ет, только не это!       — О чем ты? — Усмехается, высыпая сахар в кружку. Прекрасно знает, о чем Тобио.       — Ты портишь напиток! Кто пьёт кофе с сахаром?!       — Я пью.       — Ты извращенец.       — Пей свою мочу горькую и не мучай обычных людей.       Кагеяма фыркает и специально делает большой глоток своего эспрессо.       Цукишима ничего не понимал в кофе, но другом он был хорошим. Если честно, Тобио до сих пор приходится щипать самого себя, чтобы убедиться, он не спит, когда думает или говорит подобное. Как-то совершенно незаметно после школы, когда Хината уехал в Бразилию, Кагеяма и Кей сдружились. Конечно, дружбой в привычном её понимании назвать это было сложно: они припирались, спорили, посылали друг друга то на все четыре стороны, то вообще на три веселых буквы, покрывали друг друга трехэтажным матом, а потом просто присылали глупый мем, как ни в чем ни бывало. В эту дружбу не верил никто: ни их родители, ни Хината, который слушал о всех совместных походах друзей в парки, музеи, кино и на матчи, ни даже Ямагучи, который всегда их сопровождал. Шоё и Тадаши считали, это нечто вроде розыгрыша, и в тот момент, когда они поверят, их осмеют, сказав, что Цукишима и Кагеяма ненавидят друг друга и никогда бы не стали дружить. И ни Хинату, ни Ямагучи не волнует, что этот "розыгрыш" длится вот уже не один год. Они всё равно не верят. Надо признаться, Кей с Тобио тоже слабо в это верят.       — Ну так, что ты собираешься делать? — Цукишима задумчиво помешивает сахар в кружке.       — С чем? — Ёрзает на стуле, оглядываясь по сторонам. Лишь бы никто не услышал их разговора. В особенности Ямагучи. Он ведь всё разболтает Шоё.       — Не притворяйся идиотом. С Хинатой, естественно, — Хмурится так, что брови исчезают за душками очков.       — Ты же говоришь, я и есть идиот. В таком случае, я не притворяюсь, а веду себя естественно.       — Ты не настолько идиот.       — О, неужели я вырос в твоих глазах? — Усмехается.       — Не заговаривай мне зубы, идиот, — Хмурится ещё сильнее, если такое вообще возможно, и Тобио считает это почти забавным. — Что. Ты. Собираешься делать. Когда Хината. Приедет?       — Да не знаю я! — Кричит, пожалуй, слишком громко и падает спиной на стул. — Что я вообще могу сделать? — Это он говорит уже тише, оглядываясь по сторонам.       — Признаться ему?       Кагеяма громко фыркает.       — А ещё я мог бы бросить волейбол и пойти работать мороженщиком, но делать я этого не собираюсь.       — Почему же? — Продолжает томно размешивать сахар, который уже, наверняка, растворился. Это эмоциональное давление бесит.       — А моей красочной метафоры было недостаточно? — Тобио презрительно поднимает одну бровь. — Потому что это глупо, конечно же.       — Ты ноешь о нём с тех самых пор, как он уехал, у меня уже уши вянут, — многозначительно поднимает брови, от чего Кагеяма краснеет. Это правда. Даже его достают бессмысленные разговоры, а эти входят в список самых бессмысленных из всех на свете. — Признаваться не так сложно, как тебе кажется.       — Да неужели?! — Злобно усмехается. — Сам-то терпел, пока Ямагучи не признался. Тебе ли учить меня, Цу-у-укки? — Тянет буквы отвратительно долго, заставляя друга недовольно поморщиться. Любит тыкать старшего в это носом. Любит, когда этот зазнайка оказывается ничем не лучше него самого. Любит, когда проигрывает, тащить кого-то за собой в пучину.       — Тебе ли не знать, как я об этом жалею? — Никак не реагирует, только глоток горячего напитка делает. А потом, помолчав, добавляет: — Если это не сделаешь ты, это сделаю я.       — Только попробуй, и я начищу тебе ебало! — Ударяет рукой о стол, приближаясь к Цукишиме так резко, что они почти встречаются носами.       — Зачем так злиться, Король? — Как всегда, почти не реагирует на угрозы. Только улыбается в ответ. Любит выводить Тобио из себя. — Я ведь делаю это для тебя.       — Я о помощи не просил!       — А я всё равно помогу.       — Тебя давно не били, придурок?!       — Твои угрозы мне не страшны.       — Посмотрим, что ты скажешь о моих кулаках.       — Чего кричите, ребята?       Ямагучи так неожиданно оказывается рядом, что Кагеяма дёргается и тут же отстраняется от наглого друга. Он фыркает и откидывается на спинку стула, смотря в окно. Сейчас эти двое опять начнут ворковать, как придурки, а Тобио от этого обычно тянет блевать. Они такие милые, будто с картины какой-то сошли. Если это и есть отношения, то Кагеяма их не хочет. Да и не предназначен он для чего-то такого. Нет в нём чего-то… милого, что ли? Будто в генах какая-то ошибка произошла. В общем-то Тобио чувствует себя ущербным рядом с этими двумя, хотя, на самом деле, ущербные скорее они.       — Ничего серьёзного, Даши, — аккуратно берёт руку возлюбленного и целует пальцы. — Иди работать.       — Как скажешь, — слегка краснеет, но руки не вынимает. — Вы ничего больше не хотите?       — Нет, спасибо, — смотрит такими влюблёнными глазами, что ещё чуть-чуть, и его зрачки примут форму сердечек.       — Может, клубничный торт? — Невинно улыбается, словно ничего такого не происходит. Манипулятор. Отлично знает, что бы такого предложить конкретному клиенту, чтобы тот раскошелился на новый заказ.       — Ты хорошо меня знаешь, — сдаётся то ли под весом любимой сладости, то ли перед глазами Ямагучи. — Неси свой торт.       Тадаши невинно хихикает. Его афера удалась.       — А ты, Тобио-кун, что-нибудь будешь? — Заманчиво играет бровями. Они уже давно ушли от фамилий и перешли на имена, но Ямагучи никак не мог расстаться с этими приставками. Слишком неловко себя чувствовал. — Может, мясных булочек или молока?       — Нет, спасибо, Тадаши. Мне скоро уходить, — скрещивает руки на груди и продолжает грозно смотреть в окно. Ждёт, когда официант уйдёт, чтобы продолжить разговор, который совсем не хочется продолжать.       Краем глаза Кагеяма видит, что Ямагучи и Цукишима обмениваются безмолвными взглядами. Это их фишка – говорить без слов, так могут только они, и никто никогда их не понимает, хотя взгляды, должно быть, красноречивы. Тобио может лишь гадать, о чем таком они говорят. Тадаши, наверное, спрашивает, что с их общим другом не так: недовольство связующего можно потрогать руками. Зная Цукишиму, тот, наверное, говорит какую-то гадость, мол, "моча в голову ударила", или "ты же знаешь Короля, скажешь слово против его воли – и он надуется, как ребёнок", или "этот повернутый на волейболе придурок не может дождаться тренировки", или даже "не выпил норму молока в день". В общем обязательно что-то оскорбительное и совсем не правдивое.       Ямагучи целует своего парня в щеку и скрывается где-то в толпе зала. Цукишима ещё какое-то время смотрит ему вслед, а потом произносит:       — Ты должен признаться Хинате.       — Назови хотя бы три адекватных причины, почему это я тебе хоть что-то должен, — берёт чашку с эспрессо в руки и крутит её на пальцах. Посуда обжигает самые кончики, но это немного приятно.       — Во-первых, потому что я устал слышать твоё ежедневное дерьмо.       — Ты уже говорил это, и мне, как и в первый раз, насрать.       — Король, как обычно, думает только о себе, — задумчиво делает глоток кофе, не отрывая взгляда от связующего.       — Если ты хоть на секунду решил, что я думаю о тебе, вынужден тебя разочаровать, — усмехается. Он любил эти словесные перепалки. — Для этого у тебя есть Ямагучи. Он днём и ночью думает, как бы тебе угодить.       — Ночью у него это получается особенно хорошо.       — Я тебя умоляю, заткнись! — Кагеяма испуганно закрывает уши. — Я не хочу слушать про вашу сексуальную жизнь!       — У меня она хотя бы есть. И это, кстати, вторая причина, почему ты должен признаться Хинате. У тебя жесткий недотрах, Король, — использует ложку, чтобы тыкнуть прямо в грудь Тобио.       — Не котируется, — презрительно отодвигает руку друга от себя. — Я могу получить секс и без постоянного партнёра.       — Это несерьёзно, — фыркает и отводит взгляд в сторону, вновь пытаясь найти Тадаши в толпе.       — Сам-то спал только с Ямагучи. Тебе не кажется это немного скучным? — Самодовольно улыбается. Рад, что в этом поприще победил друга.       — Меня всё устраивает.       — Ты так говоришь, потому что никогда не спал с кем-то дру…       — Ямагучи более чем удовлетворяет мои потребности. Мне не нужен никто другой, — смотрит так зло, что у Тобио душа уходит в пятки. Он не часто видел Кея таким серьёзным с тех пор, как они перестали встречаться на поле для волейбола. — Когда-нибудь и ты поймёшь это, Король, — треплет друга по голове, как щенка.       — Заткнись и выдавай уже свою третью причину, — с отвращением откидывает руку очкарика от себя. — Я тоже её отвергну, и мы закончим этот разговор.       — Мне надоело врать Тадаши, — говорит это так серьёзно, что душа во второй раз уходит в пятки.       — Что, прости? — Непонятливо пучит глаза.       — Что слышал, — устало вздыхает, как делает всегда, когда собирается объяснять понятную, по его мнению, вещь. — Мне не хочется придумывать отговорки каждый раз, когда мы говорим о твоём коротышке. Это враньё.       — Ой, только не говори, что ты из тех парней, которые "не врут своим вторым половинкам", — последнее произносит тоненьким девчачьим голоском и после этого тут же презрительно плюётся.       — А почему бы мне не быть одним из этих парней? — В секунду оказывается на целую голову взрослее Тобио, от чего последнего буквально тянет блевать. — Тадаши рассказывает мне всё. Я тоже так хочу, а из-за тебя я последний мудак.       — Ты всегда был мудаком.       — Но я им быть не хочу.       — Да рассказывай ты кому хочешь! Нытик ебаный, — хмурится и делает глоток кофе. Друг ему, конечно, достался тот ещё романтик. Кто бы мог подумать, что Цукишиме будет столько дела до порядочности? — Можешь даже Куроо рассказать. Хотя нет, ему не стоит. У него язык без костей, он расскажет Кенме, а тот слишком близко общается с Хинатой.       — А семье-то хоть можно рассказать?       — Нет, они общаются с Ямагучи.       — Получается, мне всё же никому нельзя рассказывать?       — Получается, что так, — пожимает плечами и устало вздыхает, проверяя время. Он хотел бы уйти прямо сейчас, но тогда придётся куковать у зала ещё минут десять, пока его не откроют. Сомнительная перспектива. Раньше всегда был Хината, которому можно побросать, а теперь… теперь он один. Снова.       — Ты сам-то понимаешь, какие глупости говоришь?       — Начинаю осознавать, — улыбается, сам не зная, почему. Нервное, наверное.       — Признаешься ему? — Мягко улыбается. Можно сказать, снисходительно, но это лучшее, на что он способен, как друг.       — И что мне сказать? — Смотрит внутрь чашки, где уже даже его отражения не видно. — Что я всё это время принимал его, как должное, а, когда он ушёл, наконец понял, что потерял? Попросить его не уезжать, хотя у него там карьера в самом разгаре? Разрушить его мечту? Это же эгоистично…       — Ты наконец понимаешь, что эгоистичен? — Брови Цукишимы удивленно подлетают вверх. — Вау, а этот коротышка действительно изменил тебя.       — Заткнись, — грустно усмехается. Даже сейчас его друг не может побыть нормальным. И как только Ямагучи его терпит?       — Почему ты считаешь, что карьера для Хинаты важнее тебя?       Цукишима ждёт ответа, но его не последует, потому что ответ очевиден – сам Тобио не пожертвует своей карьерой ради Хинаты, и всех он мерит по себе самому.       — Почему ты лишаешь его выбора? Это ведь ему принимать решение, так дай ему принять его.       — А если он выберет не меня? — Кагеяма продолжает смотреть в пол, не решаясь поднять взгляд. Он хочет услышать, что Хината выберет его, но Цукишима не станет этого говорить. Он не станет врать. Кей не будет утешать Тобио лишь потому, что они друзья, не подсластит пилюлю. И в этом его прелесть, как друга – он всегда говорит только правду.       — Тогда ты будешь знать, ты сделал всё, что было в твоих силах.       — Этого будет достаточно, чтобы унять боль? — Кагеяма с надеждой в глазах смотрит на друга.       — Ничего не будет достаточно, чтобы унять эту боль, но ты это переживёшь.

***

      Губы Хинаты наконец-то находятся под губами Кагеямы, и, если честно, они оказываются даже мягче, чем связующий предполагал. На вкус они как саке и сырные палочки, которыми вся компания закусывала, и пахнет нападающий тоже баром: алкоголем, жирной едой и потом. Тобио это не очень нравится, потому что представлялось это совсем по-другому – Хината должен быть на вкус, как сладкая вата, и пахнуть должен апельсинами и корицей.       В голову резко приходит осознание, что всё не так – место должно быть другим, обстоятельства должны быть другими, время должно быть другим, они должны быть другими. Всё это должно было произойти ещё в школе, когда они были моложе и невиннее. Кагеяма должен был осознать всё, что чувствует к этому коротышке раньше, гораздо раньше. Они могли поцеловаться ещё на национальных, после одной из многих их побед, или в школе, прячась за шторами; могли спрятаться где-то в кустах во время пробежки, и Тобио признался бы в своих чувствах, теребя край рубашки, и они вернулись бы, держась за руки, краснея, как последние дураки; или дождались бы выпускного, пошли бы на него вместе, как пара, и там Кагеяма, боясь ответа, попросил бы Хинату поступить не в Бразилию, а в Токио, как это сделал он сам. Должно было произойти хоть что-то из этого, но Тобио был так одержим волейболом, что даже не заметил рядом человека, который значил для него столько же, сколько весь волейбол.       Именно поэтому они сейчас здесь, в грязном баре, целуются у туалета, как два придурка, пропахшие насквозь алкоголем и жирной едой, не чувствуют запахов, не слышат дыхания друг друга, плохо видят лица, кожу покалывает, а потому прикосновения ощущаются совсем не правильно, и на вкус они оба потные, грязные, алкогольные. И Хината не может ненавидеть происходящее больше, чем сам Кагеяма. Он мог бы дождаться завтра, мог бы выйти на пробежку и специально добежать до того места, куда ходит Хината тренироваться. Он мог бы попросить Хинату уделить ему пару минут, приехать к его дому и подарить цветы, конфеты или мясные булочки, которые коротышка обожает. Он мог бы сделать широкий жест, который Шоё оценил бы, но нет, его пьяная голова решила либо сейчас, либо никогда, и связующий всё испортил, как последний на свете идиот.       Цукишима был прав на его счёт. Ойкава был прав на его счёт. Атсуму был прав на его счёт. Черт возьми, да каждый первый был прав на его счёт. Кагеяма пытается, но он не может даже попытаться быть романтичным, это не в его силах. Он старается, старается, старается ради Хинаты, а толку с этого…       Тобио не достоин Шоё, но значит ли это, что он остановится? Нет, определённо нет.       Кагеяма ненавидит Хинату по многим причинам.       Нападающий слишком шумный, у него в голове ветер, он ненавидит учиться и читать, обожает есть мороженое зимой и всегда холодно одевается. Шоё – социальная бабочка, отведёшь от него взгляд всего на одну секунду, а он уже нашёл себе приключения на пятую точку, по которой несколько раз получил от хулиганов, а также успел найти новых друзей, взял их номера и подписался в инстаграм, пролайкав все фотки с котами. Он абсолютно, совершенно, без всяких сомнений не умеет сидеть на месте, и, если бы от этого зависела его жизнь, они бы уже праздновали пятую годовщину его смерти. Хината слишком, повторюсь, слишком добрый, и даже человек, который совершенно точно заслуживает получить по лицу, в его глазах крошечный котёнок, которому лишь нужно мягко объяснить, что срать надо в лоток, а не на ковёр. Шоё может десять раз наступить в это гавно ногой и всё равно защищать этого маленького ублюдка, как собственного ребёнка. Он одержим Маленьким Гигантом, как последний придурок, и даже футболку себе сделал с его лицом.       Хината громкий, тупой, неуклюжий, придурковатый, невнимательный, раздражающий, гиперактивный, несерьёзный, инфантильный. Он – одно сплошное бедствие в человеческом обличии, и иногда Кагеяме просто хотелось зарядить этому придурку пощечину, чтобы он стал нормальным человеком.       Но так же сильно, как Тобио ненавидел Шоё, он его и любил.       Любил всякие мелочи, которые другим могут показаться раздражающими. Любил, когда Хината бегал по залу и кричал во весь голос, умолял ему побросать. Обожал, когда Шоё врывался в зал с шариками и хлопушками просто так, не потому, что у кого-то день рождения или на носу праздник, а потому что настроение сегодня искрилось и хотелось передать эту искорку всем вокруг. Он любил то, что с Хинатой необязательно разговаривать о книжках, которые Тобио никогда не читал, а можно пообсуждать новый выпуск журнала про волейбол, а ещё любил ругать Шоё за то, что он опять ел холодное и мог простудиться. Он знал, что жить не сможет без моментов, когда приходилось одалживать Хинате свой шарф, потому что он опять не посмотрел прогноз погоды. Обожал, когда Шоё заявлялся с новой ужасно тупой задумкой и вовлекал в неё Тобио, и, Будда, его сердце пело от того, что он всегда был частью этих историй. Он был одержим тем, что Шоё не нужно защищать, но, если что, нападающий всегда мог на него положиться. Любил, что не нужно знакомиться с новыми людьми – они сами всегда приходили вместе с Хинатой. Он обожал, что мальчишка не может усидеть на месте, потому что сам Кагеяма не может прожить и минуты без тренировки по волейболу. Он любил то, что Шоё заботился обо всех убогих, потому что только так можно быть уверенным, тебя он никогда не бросит из-за твоих минусов. А ещё эта одержимость Маленьким Гигантом всегда как бы подсказывала, что можно подарить этому коротышке на любой праздник, и быть уверенным, что он будет пищать от счастья.       Хината был заботливым, милым, добрым, красивым, смешным, весёлым, ярким, громким, дружелюбным, уверенным, удивительным, и иногда Кагеяме просто хотелось схватить его лицо и поцеловать так крепко, чтобы вся его любовь была очевидна.       У Тобио было много причин ненавидеть Шоё, но он выбрал влюбиться в него безумно, бесконечно сильно.       Кагеяма делает неуверенный шаг вперёд, потом ещё один и разворачивает Хинату так, чтобы позади его спины оказалась стена. Бежать Шоё некуда, потому что его лицо держит Тобио, и даже если бы он попытался убежать – связующий сильнее. Но почему-то складывается впечатление, что нападающий вовсе не спешит убегать: его ладони ложатся на шею Кагеямы, и пальцы слегка поглаживают кожу; рот чуть-чуть приоткрывается, давая языку Тобио пробраться внутрь, а его собственный язык проходится сначала по зубам, а потом по губам связующего; и тело, тело рыжего урагана эмоций поддаётся вперёд, животы, грудные клетки, руки – всё это соприкасается, как и слегка возбудившиеся части тела. Кагеяма не совсем понимает, что происходит, потому что в его голове его уже должны были оттолкнуть, обматерить и прогнать. Вместо этого его так радушно принимают внутрь рта, словно ждали там целую вечность. Что-то не складывается, что-то определённо не так, что-то очень и очень неправильно. Но Тобио не думает об этом, он проникает руками под толстовку Хинаты и поглаживает кожу. Пока у него есть шанс, один маленький шансик, он воспользуется им. Шоё может быть пьян, он мог что-то перепутать, не так понять, запутаться и потеряться, но пока Хината разрешает ему, Кагеяма будет пользоваться ситуацией в свою сторону.       — Яма… — то ли выдыхает это слова, то ли стонет, Тобио не может сказать точно, но его имя, которое слетает с чужих губ и проходится прохладным ветерком по его собственным губам и коже – ощущается так, как не должно бы ощущаться что-то столько неправильное. — Что мы делаем? — Говорит это, но его кожа, разгоряченная и льнущая к коже связующего всё ближе, никак не сочетается со словами нападающего.       — Я могу остановиться в любой момент, — тяжело дышит, добираясь до шеи Хинаты и заставляя того на секунду задержать дыхание от удовольствия и нетерпения.       — Можешь ли? — Противно усмехается, смотря прямо на Тобио, и тот отрывается от ласк, задаваясь этим вопросом.       Может ли он остановиться? Может ли взять себя в руки и не терять голову, словно идёт на плаху? Может ли вымолить прощение, чтобы король пощадил его и оставил голову на плечах? Может ли он прямо сейчас уйти? Ему казалось, что да, но сейчас, смотря на красные щеки и янтарные глаза перед собой, Кагеяма понимает, что это выше его сил. Господи, если бы Хината оттолкнул его, всё было бы гораздо проще, но Шоё цепляется за его футболку каждый раз, когда Тобио отстраняется хотя бы на сантиметр.       Они зашли слишком далеко, чтобы удержать себя в руках.       — Ты прав. Я не могу, — в этот момент он принимает решение, которое не должен бы принимать, и именно оно решает его судьбу на следующий вечер и всю оставшуюся жизнь. Он хватает Шоё за руку, разворачивается на пятках и тащит нападающего за собой, кидая короткое: — Пойдём.       — Куда?! — Хината испуганно пищит эти слова, но продолжает ковылять за другом (другом ли?).       — За логичным завершением.       — Яма, что ты несёшь?! Я не понимаю…       Тобио резко останавливается и поворачивается к Хинате лицом, от чего тот врезается в его грудь, но тут же отпрыгивает, потирая ушибленное место. Связующий склоняется над ухом рыжего урагана эмоций, который всё никак не может успокоиться, и тихо шепчет:       — Я трахну тебя, — он усмехается прямо в чужое ухо и чувствует всем своим естеством, как Шоё дрожит то ли от страха, то ли от предвкушения. — Но при одном условии…       — Каком? — Шумно сглатывает. От нервов, наверное.       Мимо них проходит какая-то шумная компания, смеющаяся и громко обсуждающая последний матч (они тоже спортсмены? Или просто любители спорта?), но они слишком пьяны, чтобы обратить внимание на двух парней, стоящих недалеко от туалета. Кагеяма выжидает театральную паузу, оглядываясь по сторонам и, когда убеждается, что рядом больше никого нет, так же тихо шепчет в чужое ухо:       — Ты не задаешь вопросы, — это звучит почти так же грозно, как Тобио того и хотел.       Хината испуганно смотрит на него, словно кролик перед волком. Интересно, о чем он думает? Достаточно ли простого желания, чтобы отказаться от вопросов, которые так или иначе всплывут? Сможет ли Шоё зайти так далеко?       — Почему? — Словно несмышлёный котёнок, наклоняет голову в бок.       Кагеяма громко цокает.       — Я же сказал, не задавать вопросов! — Он закатывает глаза, отступая на несколько шагов назад. — Похоже, для тебя это слишком сложно. Забей. Просто забудь, что только что произошло.       Он разворачивается на пятках, собираясь уйти не только от Хинаты, но и из бара в целом. На сегодня с него хватит и алкоголя, и приключений. Но Шоё хватает его за руку, заставляя обернуться на себя.       — Прости, прости, прости! Я не буду задавать вопросов! — Он смотрит, как щенок, выпрашивающий угощение. — Пожалуйста, не уходи…       Кагеяма смотрит долго и серьёзно. Может ли он довериться Хинате? Раньше он делал это так просто. На матче всё вообще гораздо проще, но не в жизни, где тебе нужно принимать такие серьёзные решения. Сегодня Тобио будет с Шоё, но что произойдёт дальше? Он пообещал себе сделать это, но сможет ли он пережить то, что будет дальше? А что именно будет дальше? Кагеяма не знает. Это вообще слишком сложный вопрос. Он же не провидец, в конце-то концов! Если Хината и правда не будет задавать вопросов, то связующий убережет себя от признания, но от боли, когда утром Шоё не окажется рядом, его ничто не убережёт, а это уже совершенно другой вопрос, совершенно новый уровень боли, когда ему повезло познать рыжий ураган в абсолютно ином его воплощении.       Какой Хината в постели? Какие позы он любит? Делает ли минет? Оставляет ли царапины на спине? Любит ли засосы? Пользуется ли игрушками? Как сильно растягивается его колечко? Как звучат его стоны? Будет ли он повторять имя Кагеямы? Позволит ли кончить в себя? Он властный в постели или послушный? Как выглядит его лицо, когда он кончает? Курит ли он после секса? Ходит ли в душ или проваливается в сон, устав? Что из этого правда, а что враньё, навеянное собственным подсознанием?       Возможно, Тобио совершает сейчас ошибку, но его желание узнать всё это гораздо сильнее опасений перед будущем.       — Ладно.       Это последнее, что Кагеяма говорит прежде, чем схватить Шоё за руку и отправиться к большой пьяной компании. Карасуно встречает их радостными криками, и так же, как они были счастливы их возвращению, они не хотят, чтобы парочка уходила. Только Цукишима сидит в углу и озадаченно разглядывает друга. Что-то в фигуре Тобио заставляет его волноваться, и он не скрывает этого волнения, как сделал бы это раньше. Кей встаёт из-за стола вместе с Кагеямой и Хинатой, убедив Ямагучи, что ему просто нужно покурить, а затем нагоняет сладкую парочку у самых дверей.       — Король! Нужно поговорить, — тон звучит очень серьёзно, почти приказывает, но, когда это Кагеяма слушался чужих приказов?       Он застывает в дверном проёме, обнимая Хинату за талию, и смотрит с отвращением. Вечер, который мог стать одновременно лучшим и худшим в его жизни, резко становится рациональным. Сейчас Цукишима будет задавать резонные вопросы, но готов ли Тобио на них отвечать? Того и гляди Кей сейчас отговорит его, и тогда весь смелый порыв связующего можно будет просто смыть в унитаз.       Кагеяма не хочет этого разговора, но он тихо шепчет Хинате, чтобы тот вызвал для них такси и, только убедившись, что Шоё ушёл достаточно далеко, вновь обращается к другу:       — Я занят, Кей. Что надо?       — Ты признался ему? — Очкарик выглядывает из бара, рыская глазами по улице, где Хината бегает от одного таксиста к другому, видимо, пытаясь найти подешевле. В такой час ему это не удастся сделать.       — Ещё нет, — пристыжённо опускает глаза в пол, словно это та единственная вершина, которую ему ещё не удалось покорить.       — Ты собираешься просто трахнуть его и забыть про это?! — презрительно поднимает одну бровь.       — Как ты узнал?! — Испуганно пучит глаза. Его поймали с поличным.       — На шее коротышки выступили засосы. Несложно догадаться.       Цукишима противно скалится, словно ответил на вопрос, который мучил всех философов десятилетиями, а Кагеяма пристыженно потирает затылок. Перестарался в своём порыве. Вот бы остальные Карасуно не были так внимательны.       — Ну-у-у… — медлит, растягивая гласные, словно это поможет придумать ему ответ поумнее. — Таков, во всяком случае, был план.       — Хуёвый план, — легонько щелкает друга по лбу. — Ты совсем конченный?! Почему я вечно должен тебя учить?! Так это не работает!       — Ой, заткнись! — Грубо откидывает руку Цукишимы в сторону. — Может, ты ещё всё Карасуно с собой позовёшь, чтобы они научили меня, как правильно?! Вам всем не понять! Так что избавьте меня от нотаций и валите дальше пить! — Уверенно разворачивается на пятках, собираясь уйти.       — Ну и вали, идиот! Ко мне потом не приходи, — кричит это вслед, сжимая кулаки от злости. Его порыв не оценили и даже хуже – послали на все четыре стороны.       — Даже не подумаю, — громко фыркает, держась за ручку двери, чтобы не врезать лучшему другу.       — Вот и отлично!       — Прекрасно!       — Замечательно!       — Волшебно!       — Удивительно!       — Иди нахуй, — Кагеяма с грохотом захлопывает дверь бара, чуть не сломав Кею нос.       Нет, ну они ведь и правда не понимают! Разве хоть кто-нибудь был так сильно влюблён, что готов на всё, на любую глупость, лишь бы получить эти пять минут с человеком, который всё стремится убежать от них? Они все в счастливых отношениях чуть ли не со школы, а Кагеяма осознал, как сильно любит Хинату, только когда тот уехал на другой конец планеты. Они все уже успели привыкнуть друг к другу, воспринимают нахождение любимого человека рядом, как должное, а Тобио никогда этого не поймёт, потому что каждый разговор с Шоё – это удача, это подарок судьбы, это везение чистой воды. Потому что Хината никогда не был его и не будет, и, тем не менее, Кагеяма живёт этими моментами, он жив ещё только благодаря этим редким телефонным разговорам и историям, которые ему приносит Ямагучи, потому они общаются гораздо больше, чем Тобио и Шоё. Кагеяма в буквальном смысле хуже играл, когда не мог поговорить с Хинатой утром, что же теперь вы от него ждёте? Что он просто так откажется от этой возможности, что он бросит всё и рискнёт потерять Шоё в своей жизни?       Невозможно любить без риска быть оставленным, но Кагеяма не готов рисковать.       Он выходит на улицу, сжимая кулаки, готовый рвать и метать, но тут глаза падают на Хинату. Он машет ему издалека, счастливо указывая на машину, которую выбрал: старенький автомобильчик, от которого исходили клубы дыма. Шоё любил старые машины, это Кагеяма про него знал. И на душе вдруг становится спокойно, мирно и как-то необычайно счастливо. Следующие пару часов он проведёт с Хинатой. Только вдвоём. Когда последний раз им удавалось побыть наедине? Когда им вообще ещё раз удастся сделать то, что они собираются сделать? Скорее всего Шоё скоро снова уедет, и они не увидятся ещё очень долго. От этого грустно, но от одного присутствия нападающего – легче.       Хината подлетает к нему за пару секунд, даже не дав толком отойти от бара.       — Что случилось? Вы поссорились? Хочешь, я ему врежу? — Кидается кулаками, словно дерётся. Он ещё не привык к другому Цукишиме, тот не успел стать его другом, нападающий до сих пор слегка ненавидел его.       — Я же просил, никаких вопросов, — Кагеяма устало вздыхает, подталкивая Хинату к машине. — Иди давай.       — Но я ведь… я же… — сопротивляется, но всё равно нехотя бредёт к транспортному средству.       — Это в любом случае не твое дело.       — Тебе грустно, что ты поссорился с другом? — Разворачивается к Тобио лицом слишком резко, заставляя испуганно отшатнуться, и смотрит так, как смотрел в детстве, когда связующий ссорился с родителями – заботливо и обеспокоенно.       Кагеяма закатывает глаза.       — Я поговорю с ним завтра. Не в первой уже ссориться, — это правда. Пусть Тобио не считает себя виноватым, но за грубость стоит извиниться. В любом случае, это всё подождёт до завтра.       — Хочешь, я поговорю с Ямагучи? Он урезонит Цукишиму! — Счастливо улыбается на эту "замечательную" идею и даже достаёт телефон из кармана, чтобы написать другу, но Кагеяма быстро выхватывает гаджет.       — Не надо! — Не хватало ещё, чтобы Цукишима рассказал причины своей злости возлюбленному. От этого будет только больше проблем. — Я разберусь с этим сам. Не маленький уже, — суёт телефон в карман (свой, конечно же) и разворачивает Хинату за плечи лицом к машине. — А ты иди давай. Хватит на месте стоять. Водитель ждёт.       Шоё в припрыжку направляется к машине, Кагеяма следует за ним, любуясь тем, как быстро спектр эмоций нападающего меняется в зависимости от того, что взбредёт ему в голову. Сейчас он зол на Цукишиму, потом рад лишний раз написать Ямагучи (наверное, хотел бы посмотреть, как тот отчитывает возлюбленного), а сейчас уже думает о том, как прекрасно проведёт ночь. Одна эмоция сменяется другой, как лето сменяет осень. Это выглядит так естественно и, тем не менее, завораживает. Тобио никогда не сможет привыкнуть к этому.       Они садятся в машину, и Кагеяма называет адрес. Он не слишком терпелив, поэтому тут же припадает к губам Шоё, впиваясь в них так, словно стремится выжать всю жизненную силу из слишком активного нападающего.       — Мы поедем в отель? Разве ты не остановился у родителей? — Хината говорит это, когда Тобио спускается чуть ниже – к его ключицам.       Семь.       Уже семь.       Кагеяма считает каждый вопрос, который Хината задал с тех самых пор, как пообещал больше их не задавать. Теперь их было семь, и Тобио медленно приходил к выводу, что легче уж удовлетворить любопытство нападающего, пока он не взорвался, а ведь такое вполне возможно. Главное, что пока он не задаёт самый важный вопрос, а на все остальные можно и ответить.       — Я не слишком лажу с родителями. Ты это знаешь. Два дня в их компании я не смог бы вынести, — говорит это, не переставая целовать шею друга (друга ли?) и жадно цепляться за чужую кожу, сминая и поглаживая.       Хината ещё какое-то время пытается задавать вопросы, но, когда Кагеяма проходится своим языком по чужим соскам, он сдаётся, издавая протяжный стон. Им нет дела до того, что они не одни, что водитель прекрасно может их слышать, потому что каждый из них терпел очень долго, а конкретно Тобио терпел последние несколько лет, коротая ночи с людьми, которые даже близко не были похожи на Шоё. Он надеялся, что это сможет унять пыл в его груди, но нет, всё стало только хуже. Связующий даже представить себе не мог, что всё сложится именно так, но теперь, когда он добрался до нападающего и его стонов, он больше никогда не сможет их расслышать, никогда не сможет забыть, никогда не сможет расстаться с этим чувством, что захватывало его, как лавина, когда Хината скулил под ним.       Руки Шоё ловкие и маленькие, они быстро пробираются в штаны Кагеямы и хватают его плоть. Связующий не может сдерживаться и издаёт рык, когда нападающий начинает двигать рукой. Он делает это ловко и усердно, то ускоряясь, то замедляясь. А потом и вовсе откидывает Тобио от себя, убирает волосы за уши (и, боже, это выглядит так сексуально), и склоняется над связующим. Сначала Хината проходится своим языком по всей длине, собирая маленькие капельки спермы, что успела улизнуть от его цепких лап, а потом берёт Кагеяму в себя. Только головку, надо признать, вокруг которой бегает его язык. Он ловкий и быстрый прямо, как сам Шоё. Проходится по уздечке, бегает по дырочке, слизывая солёные капли, гладит кожу. А потом Хината резко вбирает всю длину в себя, заглатывая по самое горло.       В этот момент Тобио больше не в силах терпеть, и он хватает волосы Шоё, удерживая в таком положении чуть дольше, но не слишком, потому что Хината сам прекрасно знает, что делает. Если честно, создаётся впечатление, что у него вообще нет зубов. Он двигается ритмично, словно в его голове играет какая-то песня, ритм которой он успешно сохраняет. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Отстраняется, проходится всем языком по длине, собирая собственную слюну, которая вот-вот попадёт на одежду, и возвращается к ритмичному посасыванию. Кагеяма извивается под его движениями, рычит и чертыхается, умоляя о большем, а Шоё усмехается ему прямо в плоть. Он словно искуситель, и, кто бы мог подумать, что Тобио может быть таким послушным?       Сегодня, этой ночью, у Кагеямы в голове и сердце дыры. Ощущение, что кто-то прострелил ему мозги, заставляя те вытекать из макушки, потому что никак по-другому такую глупость описать нельзя. Ощущение, что кто-то подменил его сердце черной дырой, которая такая большая и всепоглощающая, что это уже больше не любовь, нет, это что-то гораздо большее. В его голове дыра, которая не даёт мыслить здраво, а только цепляться за Хинату, как за последний оплот чего-то разумного в этом мире, и стонать под его движениями, послушно поскуливая, когда тот этого хочет. В его сердце дыра, оно уже больше не похоже на комок из мышц, оно похоже на лицо, которое сейчас так умело заглатывало его член, всаживая его себе прямо в глотку.       Если бы на его плечах была голова, а не безвольный комок из желаний и мечт, он бы уже давно прекратил это. Если бы у него в груди было сердце, он бы уже давно признался в своих чувствах. Но ничего из этого не было, только две дыры, которые заменяли ему раньше необходимые органы. Как оказалось, их наличие в теле вовсе не обязательно. Как оказалось, можно прожить только лишь на одном желании большего.       Кагеяма думает, он чувствует, что Хината его пристрелил, когда взял член в рот. Связующий больше может двигаться, он может только продолжать стонать, но не от боли, нет, от удовольствия. Шоё делает всё правильно, но, боже, как же он не прав сейчас. Всё, что он делает, будет преследовать Тобио ночами, и он будет вспоминать эти ощущения, как лучшие дни своей жизни. Он подстрелен, да, но он не мёртв, даже наоборот, он жив, благодаря этому моменту. Но Хината не прав, потому что всё это обернётся против него в конце концов.       Пришла пора всё отпустить. Кагеяме больше нечего бояться, не на что надеяться. Он здесь и сейчас, момент этот вряд ли повторится, но Тобио не будет сидеть здесь и думать о том, как же всё обернётся потом. Может быть, потом всё будет очень плохо, а, может быть, очень хорошо. Всё может полететь к чертям, а может вознестись вверх, к облакам. В любом случае, сейчас Кагеяма решает всё отпустить: страхи, надежды, мечты, чаяния, злость и ненависть, любовь и обожание, с которыми он жил все эти годы. Именно в этот момент он не любит, он нуждается, а это совсем другое, но и это он тоже отпускает, потому что, когда Хината берёт в рот его член, всё становится таким неважным. Тобио больше не задаётся вопросом, что он чувствует. Может, в этот момент это и очевидно, но и это не имеет никакого значения.       Секс, как предательство – грязное дело, в которое связующий опускается с головой, не боясь задохнуться.       Кагеяма знает. Нет, он не просто знает, он уверен, они пытаются починить то, что и без того сломано. Осколки разлетелись в разные стороны, и они, пытаясь собрать их, кромсают себе руки. Один кусок залетел под диван, другой лежит на столе, третий скрывается под раковиной, половина уже в помойке. Потому что эти осколки не склеить, всё уже не будет таким, как прежде, и их старания уйдут впустую. Всё уже сломано, разбито, испорчено. Они искалечат себя, пытаясь всё исправить, превратятся в жалких инвалидов, которые ходят по миру, пытаясь отыскать что-то настоящее, но кто же захочет их такими?       Они поймут всё неправильно. Возможно, они какое-то время повстречаются, если повезёт, но всё, что начинается так – заведомо испорчено. Они должны были сделать это по-другому, это должно было выглядеть лучше, краше, прекраснее. Но они превратили это в секс на одну ночь в какой-то старой машине, где водитель тихо их осуждает. Они сбежали из бара, думая, что проведут лучшую ночь в своей жизни, но они поняли всё неправильно, потому что так не начинаются истории любви. Так начинается что-то, что совсем скоро закончится. Закончится, когда солнце выйдет из-за горизонта. Закончится с наступлением утра, и они разойдутся по домам, делая вид, что всё нормально.       Кагеяма силён, но даже его сил не хватит, чтобы спасти это, исправить, но пока Хината сосёт его член, это кажется таким правильным, что отказаться уже не представляется возможным.       Это последний вздох перед смертью, он болезненный и пугающий, но самый прекрасный из тех, которые замечаешь, потому что остальные являются лишь посредственностью, числами из миллиона. Эта ночь тоже одна из миллиона за их жизни, но именно она имеет значение, потому что она всё и разрушит. Она скидывает их тела с обрыва, заставляя разбиться с отвратительным звуком ломающихся о бетон костей. Эта ночь такая, но она, как последний вздох перед смертью, самая заметная, самая желанная, самая важная. Это их последняя хорошая ночь перед адом.       Но, как говорится, перед смертью не надышишься, поэтому и этот вздох уйдёт в никуда.       Они оба похожи, оба уверенно лгут о том, что пытались справиться с порывом, сохранить рассудок. Это не так. Ни один из них даже не пытался взять себя в руки, потому что, Тобио не может говорить за Хинату, но лично он ждал этого добрую жизнь. Он жил мечтами об этом, поэтому он молчит, а значит лжёт, что пытался справиться сам с собой.       И Кагеяма хотел бы, чтобы всё сложилось по-другому. Он хотел бы, чтобы сегодня Шоё забрал только его тело и не прикасался к душе, но всё сложилось так, как сложилось. Нападающий захватил его полностью, он тронул все части души, даже самые потаённые, которые Тобио не хотел никому показывать, а Хинате рассказал вот так просто, словно это ничего и не стоило. Он хотел бы не учиться летать сегодня ночью, потому что уже завтра утром он разобьётся, но всё сложилось именно таким образом. Он сам поцеловал Шоё, сам взял его за руку, сам сел в машину, и он сам установил это глупое правило, которое не даёт прямо сейчас сказать, как сильно он любит Хинату. Он сам превратил это в цирк, сам высмеял собственные чувства, не давая даже шанса на спасение.       Кагеяма никогда не думал, что зайдёт так далеко.       И вот так всё начинается, так они оказываются в западне. Тобио сидит в машине, откинув голову назад и пытается не слишком громко стонать, а Шоё работает над его членом, пытаясь доставить максимум удовольствия. Вот, как выглядит их дорога до дома. Кагеяма сидит и умоляет о большем, просит, чтобы ему сосали быстрее и медленнее одновременно, чтобы растянуть этот момент во времени. Он хочет выкинуть голову из окна и прокричать так громко, насколько только хватит лёгких, что он любит этого глупого коротышку. Хочет почувствовать ветер на своей коже, хочет снова стать единым целым с тем человеком, которым он когда-то был. Хочет стать единым целым с Хинатой.       Кагеяма знает, что это не продлится долго. Как минимум, он кончит. Как максимум – Шоё уйдёт. И в этот день, он надеется, звёзды образуют его имя на небе, как человека, познавшего блаженство, но который так и не смог его удержать. Он надеется, что в этот день время остановится, ветер перестанет дуть, облака перестанут плыть по небу, звёзды погаснут, и только его имя будет гореть в ночи, сообщая о том времени, когда всё было по-другому.       Кагеяма не знает, Хината не знает, никто из них не знает, куда они катятся.       Тобио издаёт последний рык и кончает прямо в рот Шоё. Тот всё проглатывает, морщась, словно это был лимон или несвежий алкоголь, а потом отстраняется, утирая рот тыльной стороной ладони. Он улыбается, а Кагеяма спешит застегнуть ширинку и поправить волосы на лбу. Он нервничает.       — Зачем ты это сделал, дурак?! — Убирает большим пальцем капельки с губ нападающего.       — Салфеток же не было, — невинно пожимает плечами, улыбаясь, — что ещё мне оставалось сделать?       — Дурак, — повторяет.       Все возражения Шоё останавливает водитель, который сообщает, что они приехали. Кагеяма платит ему в два раза больше, видимо, за моральный ущерб, и тянет Хинату в отель. Они преодолевают ресепшн, где сидит недовольная поздним визитом женщина, поднимаются по лестнице, потому что ждать лифта слишком долго, преодолевают коридор, где из других номеров тоже слышны стоны (они сегодня не единственные, кто решил развлечься), открывают дверь номера и вваливаются туда, уже слабо сдерживаясь. Шоё тянет Тобио на себя за воротник рубашки и целует так жадно, словно это не они целовались пару минут назад в машине. Его губы солёные и горькие, но это приятно, потому что Кагеяма знает причину этого. Они идут по маленькому коридору, не смотря на дорогу. Просто целуют друг друга и надеются, что не упадут. А всё потому, что оторваться друг от друга будет неправильно, будет слишком опрометчиво, будет глупо. Тобио стягивает с Хинаты одежду, Хината стягивает одежду с него, и они падают на кровать в одном нижнем белье.       Запах алкоголя выветривается за то время, что они провели в машине. Теперь пахнет только свежими простынями и спермой. Тоже плохое сочетание, но оно более настоящее, заставляющее поверить, что они здесь не просто из-за пьяного угара, а потому что любят друг друга. В это сложно поверить, но можно, если постараться, и в такие моменты даже неважно, что это секс на одну ночь, потому что можно представить себе, что так происходит каждую ночь или что эта ночь одна из сотни, которые они проведут вместе.       В номере открыто окно, через него внутрь влетает холодный вечерний воздух, но они не обращают на это никакого внимания. Хината и Кагеяма просто лежат на кровати и целуются. Они не делают ничего сексуального, а просто наслаждаются друг другом. Ладно, они делают кое-что сексуальное – трогают друг друга, но прикосновения не переходят ниже торса, хотя оба они возбуждены до предела.       Тобио не знает, почему это делает Шоё, но за себя ответить может – он может провести так целую вечность, просто целуя Хинату, вдыхая его смазанный запах, наслаждаясь тем, что они только вдвоём и нападающий полностью принадлежит ему. В этом нет ничего пошлого, только одно маленькое чистое чувство, которое наполняет изнутри, и это приятная передышка между мыслями об ошибке, которую они сегодня совершат.       Но и большее, Кагеяма, конечно, тоже хочет получить.       Поэтому он нависает над Шоё и аккуратно стягивает с него нижнее бельё. Хината слегка стесняется и пытается прикрыться, но связующий уверенно откидывает его руки в стороны. Он любуется. Долго и самозабвенно, словно впервые в жизни видит чьё-то голое тело. Любуется мышцами, изгибами, впадинками и родинками, всеми маленькими шрамами и особенностями. В этом тоже нет ничего пошлого, кроме желания запечатлеть момент в памяти, чтобы потом доставать томными ночами, когда Хинаты больше не будет рядом.       — Ты так странно смотришь, — улыбается, проходясь ступнёй по твердому бугорку в трусах связующего. Заигрывает.       — Прости, — краснеет, отводя взгляд, хотя делать этого совсем не хочется.       — Это твой первый раз, Яма? — Приподнимается на локтях, заглядывая в голубые глаза.       — Ещё чего! Размечтался! — Тянется к неразобранному чемодану, который лежит у кровати, и достаёт смазку. Выдавливает немного на пальцы, а раздвигает ноги нападающего. — Будет немного больно, но не долго.       Хината смеётся, словно слышит это впервые и не верит. Дурак. Потому что улыбка незамедлительно спадает с его лица, когда Кагеяма вводит первый палец. Шоё шипит и пытается выбраться из цепкой хватки связующего, но не удаётся – Тобио сильнее. Кагеяма склоняется чуть ниже и целует бёдра Хинаты со всех сторон, ожидая, когда же можно будет начать двигаться. Он делает это неуверенно, и первый толчок заставляет костлявые пальцы войти лишь на половину, но даже это приводит нападающего в экстаз. Он закатывает глаза и откидывает голову назад. Тобио получает невербальное разрешение продолжать.       Чтобы сделать приятнее, Кагеяма берёт в руку Хинату и начинает двигаться вверх-вниз. С каждым новым пальцем движения становятся быстрее, а с каждым новым толчком – медленнее. Его рука сильно больше члена Шоё, поэтому он обхватывает его целиком, периодически убирая капельки спермы с дырочки. В эти моменты нападающий скулит и просит о большем. В его мольбе так прекрасно звучит фамилия Кагеямы, как ещё никто и никогда её не произносил. Хината просит о большем, но Тобио четко решил для себя, что заставит нападающего кончить прежде, чем он войдёт.       Так и происходит – Шоё обильно кончает сам на себя, и только тогда Кагеяма пристраивается к заднице любовника на одну ночь. Связующий не даёт ему вытереться, даже с лица ничего не убирает, только слизывает пару капель, как котёнок. Хината тяжело дышит, он ещё не готов к новому раунду, но это и хорошо – Тобио сможет доставить ему ещё больше удовольствия, а мазки боли смоются под впечатлением от предыдущего захода.       Кагеяма делает первый толчок, и Шоё громко кричит. Его голос накрывает комнату плотным одеялом, и это хорошо, что соседи не спят, иначе их стена была бы атакована недовольными стуками. Тобио ведёт, он слабо соображает и не может остановиться, поэтому делает толчок за толчком. Каждый новый сильнее предыдущего, каждый старый приносит меньше блаженства, чем следующий. Шлепки кожи о кожу почти такие же громкие, как их стоны. Мольба Хинаты почти такая же сильная, как его желание продолжать.       В этой комнате нет ни святых, ни верующих, но они оба молят бога, чтобы это не кончалось дольше. Кагеяма не ангел, скорее уж демон. Шоё до жути похож на ангела, но ангелы не занимаются такими делами, а значит и он сегодня превратился в маленького бесёнка. У них нет прав, есть только желание продолжать. Никто не скажет им прекратить, и это страшно, но не смертельно. Они больше не дети, которые могли думать о чем-то подобном только за закрытой дверью спальни. Они повзрослели и теперь делают неправильные вещи с улыбкой на губах. Является ли это грехом? Кажется, кто-то говорил, что трахаться можно только в браке. Что ж, где-то у Кагеямы завалялось кольцо, может, оно сгодится?       Кагеяма считает, что такими вещами могут заниматься только окончательно разбитые люди. Что ж, к сожалению, во всей этой куче вещей, которые он притащил с собой в Мияги, не найти волшебного бальзама, чтобы спасти их души. Тобио всегда был плохим человеком, сегодня он сделал Хинату таким же. Теперь им не вернуться на небеса, не научиться летать, но внизу, оказывается, тоже неплохо. Если так выглядит ад, Кагеяма предпочтёт остаться грешником.       Но сегодня ночью, Шоё помогает забыть, насколько они оба разбиты, помяты, изношены. Сегодня ночью это всё куда-то испарилось, превратилось в ничто, исчезло, словно последний снег весной. Сегодня их раны зарастают, покрываясь корочкой, и больше не больно, не страшно, не тошно. Сегодня они снова собрали себя по кусочкам, и, пусть завтра эти осколки снова разлетятся по углам и их невозможно будет собрать, сегодня ночью они цельные, похожие на самих себя прежних, когда в их жизнях ещё не случалось катастроф и бедствий, когда они не прятались от непогоды за стенами дома, а выходили смело и уверенно наружу, чтобы танцевать под дождём в своих любимых футболках. За одну эту ночь они прошли долгий путь исцеления.       Сегодня ночью Кагеяма не будет желать никому смерти. Сегодня ночью Тобио не будет хотеть умереть, потому что ради этих моментов, когда он входит в Хинату, хочется жить. Но завтра утром связующий захочет исчезнуть, потому что Шоё уйдёт, как только наступит восход. И вот тогда частички их умрут, но сегодня ночью они чувствуют каждым нервом, каждой мышцей, каждой клеточкой, что они живы.       Хинате принадлежит сердце Кагеямы, было бы здорово, если бы он мог его сохранить.       Мир, который они знают, берёт плату не душами, а телами. Он заставляет летать, плавать в блаженстве, а потом кидает на землю, разбивая кости, и топит в грусти. Мир, который они знают, в котором живут, он жесток и опасен, но он также богат на что-то, с чем невозможно смириться или о чем можно позабыть. Этот мир особенный, он полон стонов ночами, следов на коже и царапин на спине. Он свеж и нов, он волнует и заставляет молить о большем. Он такой, о котором мечтаешь ночами и который ищешь по закоулкам улиц, по барам и паркам, но найти можешь лишь в одном человеке.       И они зашли слишком далеко.       Так выглядит их дорога домой – она грязная, пошлая, испорченная. Она портит всю их карму и обрекает скитаться по миру в облике червя в следующей жизни. Она делает всё не таким, как оно есть на самом деле. Она врёт, манипулирует, обманывает, превращая самые ужасные части души в самые прекрасные. Она была то быстрой, то медленной, то жесткой, то нежной, то громкой, то тихой, то опасной, то самой мирной. Она заставляла почувствовать ветер всем телом, она заставляла становиться одним целым. Она начертила имена на небе, которые навсегда останутся вместе в воспоминаниях.       Кагеяма делает последний толчок и высовывает член из Хинаты, вновь кончая прямо на него, а потом из последних сил помогает кончить Шоё рукой. Нападающий тоже кончает на себя и, тяжело дыша, смотрит на связующего, улыбаясь. Тобио не знает, что должен делать дальше, поэтому он просто достаёт влажные салфетки из того же чемодана и кидается ими в Хинату.       — Вытирайся. Я в душ.       Кагеяма убегает, потому что не знает, что будет дальше. Ему страшно. Что он должен сказать, что сделать? Как выбраться из этой передряги, собрав как можно меньше ран? У него ощущение, что он наступил ногой в капкан и, стоит ему сделать одно неправильное движение, ему отрубит ногу. Он не хочет терять ногу, он хочет продолжать жить, словно ничего не случилось, но он не может. Как вернуться к реальности, когда спал наяву?       Он закрывает дверь ванной и смотрит на своё отражение в зеркале. Сегодня ночью смерть прячется в воздухе, она витает в нём, пованивая гнилью. Она склонилась над Кагеямой и шепчет на ухо, что всё как никогда плохо. Смерть уже занесла руки с косой над его головой. Тобио в безвыходном положении, потому что бежать некуда. Ему хочется кинуться к телефону и позвонить Цукишиме, сказать, что тот был прав, и попросить совета. Но что тот может сказать? Он опять посоветует признаться, не зная, что смерть преследует Кагеяму по пятам с тех пор, как Хината вернулся в Японию, и ему страшно. Его обуревает страх, охватывая со всех сторон, словно он вновь ребёнок, боящийся монстра в шкафу. Это ведь так глупо, но так естественно. Ещё ни один ребёнок не открывал дверцу шкафа, чтобы убедиться в своей безопасности, и не смотрел страху в лицо, так почему же Тобио должен? Да, он уже взрослый, но он всё так же боится, как и раньше.       Если бы только Хината мог остаться ещё на одну ночь. Хотя бы на одну, короткую и мимолётную. Кагеяма знает, что этого не хватит, что с каждым новым разом он будет хотеть продлить этот момент, но, если бы только Шоё мог. Если бы только всё не закончилось вот так, словно они друг другу чужие, если бы только им не пришлось убегать от этих воспоминаний, словно они – лисы, а воспоминания – охотники. Если бы всё повернулось по-другому, может, они смогли бы сохранить рассудок.       Они сами не знают, куда идут, и от этого тошно.       Кагеяма ненавидит то, как всё обернулось, он страдает и знает лишь один способ, как выпустить злость – он ударяет кулаком по зеркалу, прямо в отражение своего лица, и смотрит, как ало-красные капельки стекают по трещинам.       Дверь моментально распахивается, и на пороге стоит Хината в одной из чистых футболок Тобио, которая ему слишком велика.       — Яма, что произошло?! — Глаза Шоё бегают по ванной комнате, по связующему, который так и застыл с рукой, вколоченной в зеркало, по крови, растекающейся по трещинам. — Божечки, что ты такое делаешь?!       Хината подбегает к Кагеяме и убирает его руку от разбитого предмета, но он даже не подозревал, что связующий расслабится в его руках и упадёт, как мешок картошки, на пол. Шоё тут же садится рядом, беря пораненную ладонь в свои, теплые и нежные. Он внимательно разглядывает порезы, что-то бубня себе под нос.       — Осколки вроде не застряли… Надо бы обработать… Я сбегаю на ресепшн, у них должна быть аптечка, — уже поднимается на ноги и разворачивается, чтобы уйти, но Кагеяма неистово кричит.       — Не уходи!       — Что? — Озадаченно смотрит на него сверху вниз. Такое случалось редко, обычно связующий был на голову выше. — Но тебе нужно обработать рану.       — Не уходи, — уже тише повторяет он.       Хината долго смотрит на связующего, кажется, о чем-то рассуждая, а потом садится напротив, улыбаясь.       — Яма, я ненадолго. Я вернусь.       — Они вызовут полицию или скорую. Мне этого не надо… — обиженно бубнит под нос, чтобы не признавать, как сильно боится, что Шоё не вернётся.       — Хорошо, и что ты предлагаешь? — Устало вздыхает, не в силах спорить с младшим. — У тебя в чемодане есть аптечка?       Кагеяма отрицательно вертит головой.       — Только обезболивающее.       — Оно тоже пригодится, но позже, — задумчиво смотрит вверх, разглядывая кровь, стекающую по зеркалу. Думает о чем-то, но не говорит вслух. — Я сбегаю в аптеку. Она тут недалеко.       — Я пойду с тобой! — Хватается здоровой рукой за запястье нападающего.       — Ты даже одеться сам не сможешь, — качает головой немного разочаровано.       — Пожалуйста… — умоляет, и на глазах проступают слёзы. — Я не хочу оставаться один.       Хината долго думает. Неизвестно, о чем именно. Возможно, о том, что не так он планировал закончить этот вечер. Возможно, о том, что ему эти проблемы на хер не сдались. Возможно, о том, как бы лучше позаботиться о связующем. В общем-то он может думать о многом, но в самом конце, он соглашается.       Они бредут в спальню, и Шоё помогает Тобио одеться. Натаскивает на него джинсы, тихо матерясь, что Кагеяма ему совсем не помогает, потом футболку, выбрав при этом черную, на которой не будут видны следы крови, и накидывает на плечи джинсовку, чтобы спрятать руку. Тобио канючит, что ему будет жарко, но Хината напоминает, что отель до сих пор может вызвать полицию, если заметят ранение. Сам он быстро запрыгивает в шорты, в которых пришёл, оставаясь при этом в футболке Кагеямы. Связующий по этому поводу ничего не говорит, и они тихо выходят из номера.       Кажется, время перевалило за раннее утро, солнце уныло, нехотя поднимается над горизонтом, начинают петь первые птицы. Соседи перестали стонать и легли спать. Кагеяма и Хината выходят молча и стараются изо всех сил не наделать шуму. Спускаются по лестнице, как и в первый раз, думая, что так будет тише. Дама на ресепшне громко храпит. Они минуют её и выходят на улицу, где достаточно прохладно в такое время суток. Хината ёжится и бубнит себе под нос что-то про то, как стоило одеться, а Кагеяма рад, что Шоё заставил его накинуть джинсовку. Он предлагает её нападающему, потому что тот в одних шортах, но он отказывается, говоря, что так рана будет слишком заметна.       Они идут молча. Хината, наверняка, проклинает Кагеяму. Он, если честно, связующий и сам не рад тому, как всё обернулось. Иногда (читать, как очень часто) Тобио делал необдуманные поступки в приступе гнева. Этот раз не исключение. Обидно только, что он-то думал, что научился это контролировать. Оказалось, всё совсем не так. Можно сказать даже, что всё стало только хуже.       Хината любуется улицей, дышит полной грудью. Кагеяма любуется другом (другом ли?) и пытается уловить его аромат сквозь утреннюю росу. Улица совсем пустая, пахнет дождём. На него же указывают лужи. Когда он успел пройти? Когда они заходили в кровати на новый круг? Поэтому ли на улице так холодно? Птицы раздражают своим пением. Откуда они вообще взялись в центре города? Редкие машины проезжают мимо, раскидывая грязные капли из луж в разные стороны. В основном это автобусы. В них спят пассажиры, так что даже они не обращают внимания на проходящих мимо парней. Только сам Тобио никак не может оторвать глаз от своего спутника.       — Хорошо, да? — Хината не смотрит на собеседника, когда говорит это, словно разговаривает он и не с ним, а сам с собой. Шизик. — Давно я не просыпался в такую рань. Надо бы делать это почаще.       Кагеяма только пожимает плечами, смотря в землю. Слишком долго смотрел на Шоё. Это, наверное, странно. Он в общем-то обращает не слишком много внимания на окружающую его действительность.       — Тебе так не кажется, Яма? — пытается заглянуть в глаза связующего. Даже рукой машет перед его лицом.       — Наверное, — снова пожимает плечами. — Ты любишь лето и восходы, неудивительно, что тебе нравится.       Хината громко смеётся.       — Ты так хорошо меня знаешь, Яма.       Снова это "Яма", будто у нападающего пластинку заело. Надо признать, Шоё единственный, кто так его называл. С годами это не перестало быть особенным.       — Чем планируешь сегодня заниматься? — Говорит, как бы невзначай, снова смотря на дорогу.       — Обещал встретиться с сестрой, — снова смотрит на Шоё, любуясь им, как друг (друг ли?) любуется восходом солнца, лучи которого нежно проникают в щели домов.       — Мне тоже надо бы встретиться с Нацу, — говорит это задумчиво, хмуря брови. — Мы недавно поссорились.       — Почему? — Не слишком заинтересовано, хотя ему и правда интересно.       — Мне не нравится её новый парень. Какой-то он… хулиган, — щурится, словно прямо сейчас собирается набить парню морду.       — А сам-то? — Усмехается, впервые приподняв уголки губ с тех пор, как они закончили секс. — В его годы вечно искал приключения на задницу, — хочется сказать, до сих пор ищет, выкручивая такие пируэты на одну ночь, но с языка почему-то так и не срывается.       — А ты сам как реагировал, когда у сестры появился парень? — В голосе нескрываемый интерес.       — Никак. Мне было всё равно, — пожимает плечами. Думал, у всех так же.       — Странный ты, Яма, — снова это "Яма", пробирающее до костей, будто слов других нет. — Танака-семпай говорит, что чуть морду Атсуму не начистил.       — Я бы посмотрел на это. Саеко сама кому хочешь морду начистит.       Хината громко смеётся в ответ.       — А вот и аптека! Постой здесь, я скоро вернусь! — Убегает прежде, чем связующий успевает возразить.       Кагеяма облокачивается о стену и закуривает сигарету. Давно не курил. Это ощущается приятно. Если честно, Тобио, как и многие другие, привык курить после секса, но в отеле этого не сделаешь, поэтому количество сигарет в день пришлось сократить. Оно и хорошо – не гоже спортсмену курить. Но как иначе успокоить нервы? Вопрос, который останется без ответа.       Хината возвращается быстро с небольшим свёртком (Кагеяма тут же незаметно выкидывает недокуренную сигарету). Говорит что-то про сонную недовольную кассиршу, пока они бредут к парку. Не сговариваясь. Просто возвращаться в номер не хочется. Сон как-то сам собой пропал, когда Кагеяма ударил по зеркалу кулаком, и теперь вряд ли вернётся, словно его спугнули. В голове это звучит забавно, но Тобио не решается озвучить свои мысли.       Садятся на первую попавшуюся скамейку под деревом, у которого уже начинают желтеть листья. Кагеяма отдаёт джинсовку Хинате, который тут же зарывается в неё и выглядит при этом, как клоун в слишком большой одежде. Шоё достаёт бинты и перекись водорода, которой обильно поливает рану. Они молчат. Тобио внимательно наблюдает за тем, как нападающий старательно обрабатывает его рану. Интересно, где он этому научился? Может, этому учат в Бразилии? Хотя скорее всего Хината просто часто оставался с Нацу. Готовить он так и не научился, но перевязывал раны, как профи. Если что случится, он легко может пойти на врача. Может быть, ему даже понравится.       Кагеяма думает, куда их занесло? Как они оказались вот здесь? Не конкретно на этой скамейке в парке, а в этих отношениях. Всё началось неправильно с самого начала – они ненавидели друг друга. Потом стали командой, потом друзьями, а там, как известно, рукой подать до влюблённых. Во всяком случае, Тобио точно влюбился. И во что же он это превратил? В секс на одну ночь? Это нечестно по отношению к Хинате. Это не честно в первую очередь по отношению к самому Кагеяме. Он ведь хочет большего. Так почему бы ему этого не сказать? Пустынный парк рано утром – лучшее место, чтобы получить отказ.       — Прости меня, — шепчет это, решив начать издалека.       — За что? — Не отрывается от работы, бережно окутывая руку связующего в бинты. — За зеркало? Да не за чем просить прощения. Тебе ж за него платить.       — Не за это, — качает головой, наблюдая за тем, как медленно рана исчезает за бинтами. — За то, во что я всё это превратил, — сглатывает, набираясь сил перед признанием. — Ты мне нравишься, Хината.       Шоё застывает на секунду, поднимая непонятливые глаза на связующего, а потом вдруг улыбается.       — Я знаю, — хихикает, как маленький ребёнок, возвращаясь к ране и бинтам.       — Знаешь?! — Испуганно пучит глаза.       — Конечно, знаю. Ждал, пока сам признаешься.       — Откуда знаешь?! Цукишима-мудак проболтался Ямагучи?! — Зло ударяет кулаком о колено. Никому нельзя верить.       — Эй, давай поаккуратнее! Сломаешь себе что-то и точно придётся скорую вызывать! — Бережно берёт руку Кагеямы в свою и кладёт на собственное колено. — Нет. Я сам догадался.       Тобио долго молчит, не зная, что сказать. Он пытается предположить, что Хината думает по этому поводу, но он никогда не был силён в чужих чувствах. Поэтому предполагает худшее.       — И что ты думаешь по этому поводу? — Руки почти незаметно трясутся.       — Ты мне тоже нравишься, — говорит это так спокойно, не удостоив связующего даже взглядом. — Мы ведь поэтому занимались сексом?       Кагеяма только кивает в ответ. Не то, чтобы он рассчитывал на такой исход.       — И что, ты теперь уедешь? Обратно в Бразилию? — Его мечта трещала по швам.       — Нет. Меня утвердили в команду в Токио. Буду играть в волейбол, — поднимает глаза на связующего и лучезарно улыбается.       — И где ты будешь жить? — В груди надежда играет в карты со страхом и мечтами.       — С тобой, конечно же! И мы заведем собаку, двух кошек и попугая! — Невинно смеётся.       — Ты ведь шутишь, правда? — Испуганно пучит глаза.       — Может быть, — заговорщецки улыбается и целует Кагеяму в щеку, возвращаясь к бинтам и ране. — В любом случае, тебе теперь от меня не отделаться.       Тобио молчит о том, что даже не собирался этого делать.