а у нас котят сжигали

о, люцифер... позволь хоть раз, один лишь раз коснуться пальцами волос эсмеральды.

дорога усыпана телефонами. хёнджин видит эту кнопочную тройку даже в темноте: детский, украшенный липкими барби-наклейками; старомодный, с антенкой; просто белый. ни выёбистые, ни нищеёбские. так. обычные, будто от одной семьи. хёнджин покачивается на велосипеде, пока электрокровь старается сбежать из его вены. очень жарко – от чьего-то дикого ужаса и голодной ночи. хёнджин свешивается с руля, приглядывается. телефоны потресканы. они лежат в грязи у подсобки, из которой рвутся неон и техно. что ребёнок, повёрнутый на барби-наклейках, тут делал? заблудился? умирал? — эй. хёнджин холодеет. перепад температуры – из одного ада в другой, – скручивает сердце. больно-то как. хёнджин поворачивает голову, интуитивно опасаясь за свою шею. в левом ухе серёжка поблёскивает от неона. в правом кипит наушник. — эй, оглох? — если бы, — сглатывает хёнджин. смотрит – и видит молодого ангела, даже ангелочка. он страшен в своей красоте. но глаза как гематомы, а во рту-скобке бешено крутится жевательная мармеладка. ещё он курит. что-то простецкое, сигаретное. его, кажется, тошнит от всего этого сочетания. — катись отсюда, — говорит парень. – тут на других колёсах сидят. — не ты обронил? — хёнджин кивает на телефон, что в ублюдских наклейках. дурак. дурак! — нет, — он скалится и хрипит. болен гриппом. – ни один из них не мой. а ты глазастый. знаешь, бан чан обожает вырвиглазные вещички. теперь и хёнджина тошнит. он пинает по подножке и ставит ноги на педали, когда ангел стреляет в его лицо. из рогатки. такая тупость – эта рогатка. хёнджин падает на землю, тихо пугаясь: — ты что творишь? — феликс? — доносится где-то из-под лавины техно. — не знаю. разозлился, — тараторит феликс, перебивая голоса. — ты должен был катить отсюда, как увидел мобильники, разве нет? не в курсе? хёнджин стирает кровавую слизь с носа, боясь среагировать неправильно. боже. ему страшно. и богу, и хёнджину. — похож на котёнка, — феликс усаживается перед ним на корточки, цепляясь пальцами за подбородок. вертит в стороны. — реально похож. — у нас котят топили, — выдавливает хёнджин. — а у нас котят сжигали, — любезно откровенничает феликс. они пялятся друг на друга, находясь в самой утробе города. в той части, где то, что не гниёт, уже разложено. где трупы пакуют пачками. где безбашенные со смехом правят обезглавленными. закон сюда не суётся, а бог только подглядывает. хёнджин дрожит. феликс нежно обхватывает его за плечи и тащит в подсобку, нашёптывая: — если ты им понравишься, тебя не убьют. я-то влюбчивый, а вот мои друзья не очень. они... ...они сидят вкривь-вкось на затхлых диванах и хлещут из стаканов чёрт знает что. чучела. в них скоплена вся мерзость. думать, что они по-настоящему тащатся по резне, невыносимо. кошка-психопатка бесится у когтеточки (коробка со снаффом и старыми видеофильмами). феликс валит хёнджина на подлокотник, всовывает коктейль, перечисляет имена и приказывает хорошенько их запомнить. что ж. стоит попробовать. — опа, — джисон прикатывается от раковины, которая заставлена банками под окурки. — дарова. так-с, ликс-с. что ты ему наговорил? версии должны совпадать. — ничегошеньки, он сам поймёт. — поймёт, в какой кошмар залез? — хмыкает минхо. отрывается от бутылки, которую пил из горла. кот, дурно выдрессированный улицами. — а, прости. это ведь ты его затащил. сам бы он сюда не зашёл. никто бы не зашёл. — вы его пугаете, — феликс закрывает хёнджину уши. от касания хочется проблеваться. или нет. — ой. в твоём коктейле плавает картошка-фри. секунду. он достаёт нож, прокалывает пластину, придавливая ко дну, вытаскивает её и отбрасывает в миску для собак. забавно поясняет: — чанбину скормим. — чанбина убили, — ровно комментирует сынмин, не отвлекаясь от чтения собора парижской богоматери. — у нас траур. хёнджин не двигается. даже когда возле него крутится лезвие, он каменно сидит на месте. джисон нарочно подкладывает под его локти канцелярские кнопки, устанавливая что-то вроде сигнализации. а парни веселятся и боксируют без перчаток. минхо сжимает руки так, что они напоминают кошачьи лапы, со всей дури бьёт чонина, и тот отлетает в стену. затылок заливает красным под вурдалачьи насмешки. в одну из комнатушек приоткрыта дверь. за ней виден бан чан – злой, он покачивается на табурете и зачитывается копией приговора с подробным рассказом о наркотиках. «писатели, а не судьи, — глухо бубнит он, переходя к протоколу об изнасиловании. — и следователи туда же. как детально, блять». — ну? — феликс стряхивает острые кнопки, и хёнджин всё-таки выдыхает. — что о нас скажешь? будь честен. — мне противно. феликс расстраивается. расползается по спинке дивана, прижимаясь к шее хёнджина. лезет под школьную рубашку, свирепо кокетничает: — не заставляй меня грустить. как тебя зовут? джинни. мы всегда оставляем чужие телефоны после веселья. когда кто-то их подбирает, мы... — ты нас узнаёшь? — перебивает джисон. он вымучивает во взгляде надежду, игнорируя злобу феликса. — не узнаю. все смеются. даже чонин, из затылка которого вытекают багровые слойки-стекляшки крови. в глазницах – общих – светится блажь вперемешку с мясом. феликс укладывается на макушку хёнджина и что-то шепчет. долго-долго, красиво и ужасно. ни на мгновение не замолкает, как если бы сидел в кислородной палатке. затем стреляет без рогатки: — мы тебя отпускаем. — йоу, — недовольно шипит джисон. удивлён. — обалдеть, ладно. слышишь? отпускаем. беги отсюда, пока бан чан не очухался. выведи его. феликс берёт хёнджина за руку, пружинкой шагая к выходу. оглаживает запястье, выпирающую кость, чешет вены. выпрямляет локоть, чтобы оттолкнуть хёнджина, но не удерживается и трогает его волосы. — ой, какие мягкие. феликс возводит глаза к небу, в котором никогда не побывает. продолжает: — ты счастливый, — больше с болью, чем с насмешкой. — это хорошо. твоя выдержка – огонь. хе. а котят у вас топили. иди по-хорошему, а. хёнджин подбирает велосипед. старается не смотреть, как ангел заживо гниёт и подкуривает от уродливой спички. феликс активно машет, выпроваживая без радости. остаётся в таком виде, в каком его встретили. утроба города урчит-мурчит. она поражена. хёнджин не понимает причину своего спасения – ему даже живот не вспороли, – пока не доходит до главной улицы. на опечатанный дом пролиты мигалки. вот оно – веселье безбашенных. — эй. хёнджин впервые вздрагивает, но говорит с ним не феликс. полицейский какой-то. — не надо на это глазеть, — нервно бормочет мужчина. — что случилось? — беда. иди домой, мальчик. позвони кому-нибудь, только со своего мобильного. эти не трогай, — спешно приказывает полицейский. – тут орудуют некие подростки. давненько не видел такой жестокости. вот оно – веселье безбашенных над обезглавленными. хёнджин бегло оглядывает дом. вцепляется в раму велосипеда. «...мы всегда оставляем чужие телефоны после веселья. бросаем кучами. когда кто-то их подбирает, мы его отслеживаем и вырезаем всю семью. чонин обычно плачет, а бан чан ему напевает, чтобы успокоить. мило, правда? никогда такого раньше не встречал». хёнджин шагает дальше. один дом в жёлтых лентах. второй, третий. десятый. каждое опечатанное здание – это маньяк, выходящий навстречу. хёнджину не нужно спускаться глазами вниз и слышать хруст. он просто тащит себя по тропинкам, асфальту, грязи и неону. а дороги усыпаны телефонами.