Опалëнная роза

Подобных ей нарекают совершенством. Босыми ногами она ступает невесомо по усеянному розами полю и тянется медленно по похороненной под пеплом тропе. И трепещут головки алых цветов в такт пожирающему пламени, что раздирает небеса позади нее. И развеваются кружевные ленты её легких одежд, когда она созерцает усопшую красоту полей вполоборота, задерживаясь лишь на миг и ступая дальше. В огненном вихре кружится сгинувшее в зареве прошлое, минувшее настоящее и предначертанное будущее, что похоронено в последних пепельных снежинках. Между ними она порхает подобно беспечному мотыльку, что вот-вот угодит в ловчие сети кровожадного паука. Ступает на носках и так утонченно, что невольно отвести взгляд от подобного совершенства уже грех. Опаленный воздух витает так удушающе, но этот смрад её — подожженные ангельские крылья изваляны в пепле и обуглены до оснований, но они только к лицу. А оно, — обрамленное карминовыми прядями и прикрытое кружевной маской, — притягательно и совершенно, точно у иконописного херувима. Улыбка, все время скрытая загадкой и занавесом тайн, кукольна и беспечна, и под цвет похороненных роз её губы. Она срывает один неспешно и крутит меж пальцев, в коих он быстро распыляется удушливым пеплом, и смеется отрадно и игриво. И кажется, будто сквозь закрытые глаза все видит и обозревает так ясно и чисто, точно высматривает жертву подобно соколу. А жертва есть, — единственная и неповторимая, — жертва, скорее похожая на хищника, удерживающего это несравненное совершенство в когтях. Глазами, исполосованными алыми крестами, она взирает на нее с нескрываем удовольствием, и даже взгляд кровавого зарева не столь манит и забавляет, сколько ее нежно-порхающие движения. Сколько невесомый полет диковинной бабочки, которая лавирует меж пепельного снегопада, овеянного потерянными воспоминаниями. — Последний росток Ирминсуля овеян пламенем, как это чудесно… — В словах её таится безудержная страсть; в словах её запрятаны и бездушная радость, и любовь. — Скоро весь мир будет объят пламенем забвения. Ещё немного и распадется на осколки несущественным рассказом какого-то путешественника — или это будет его самый незабвенный сон? — Широкая ухмылка застыла гротескной маской дьявольского ангельского совершенства, и девушка напущено тоскливо кинулась на шею хищнику. — Точно, сон, который завянет подобно алым розам, правда, Перуэр? Только она могла звать её сгинувшем во тьме прошлого именем. — Поглощенный кровавым заревом и пожарами мир, — выдыхает горько Арлекино и испускает прощальный смешок, — как однажды сгинул Каэнри’ах. Неважно, история родится вновь из пепла и в мгновенье сгорит насовсем, как тлеющий огонь морского фонаря. — В Ли Юэ было по-своему прекрасно, — сладко поддакивает совершенство, по силе превосходящая самих Богов этого гнойного мира, поросшего болезненной гордостью сошедших. — Но всегда настает время последнего свидания. Небесный порядок должен получить воздаяние за совершенные грехи. — Мы растворимся в небытие подобно этому миру. — Произнесенная фраза срывается совершенно случайно, скорее как тревожное прощание, и Арлекино неясно всматривается во всепоглощающее пламя. — Время для сожалений давно истекло, Перуэр. — Непринужденно девушка тянется к её шее, целует несколько требовательно и настойчиво, точно увлекает. — В скором времени старые устои канут в лету небытия, не правда ли? — Ангелочек. — Ладонь её медленно скользит от макушке до плеч и вниз, до груди, оставляя невидимую для взгляда смертного, но хорошо различимую для неё метку крови. — Где суждено нам родиться из пыли неизвестно даже судьбе, — ненадолго смолкает ее ровный голос, и она утягивает девушку в объятия, столь страстно и сладко прижимая к груди, — но я найду твой свет даже в кромешной мгле или пекле неземного ада. — Нежность из уст твоих звучит подобно фальши, — выговаривает с томным дыханием, которое оставляет след на опаленной коже шеи, на исчерченной линии подбородка и выше к губам. Сливаться в прощальном поцелуе так дешево, но слишком маняще сладострастно, чтобы разжимать губы, чтобы отпускать сцепленные в нетерпящих объятиях руки. Взвившиеся огненные крылья, опаленные небесным покаранием, обвивают хрупкое тело скользящего мотылька точно куцее облако. Гарью несёт невыносимо — это сгорают уцелевшие после бури ненастий белоснежные крылья, запятнанные разве что пеплом тянущихся дорог. Перескакивает подвластное пламя и на кружевные одежды, и на утонченное тело совершенства — обугливается кожа и трескается, но без боли и кровотечения. Только мутнеет сознание и точно засыпает, покоясь неясно на серпе безликого месяца, в жажде переродиться вырывается из плоти душа — и на глазах слабеют и руки, и объятия безликого мотылька. — Давай уснем крепким сном вдвоем, мое совершенство, мой ангелочек, — шепот Арлекино неразличим вовсе и скорее это послание той, которая очнется от вечного сна в совершенном одиночестве. Встреча их была предрешена неведомой судьбой — правда, о Боги?

***

— Эт-та облигация от пятого двадцать четвертого совершенно не вяжется в сотрудничество наших компаний, госпожа. Долг предприятия в конечном итоге возрос в рекордные пятнадцать процентов от начального, и нам, MS-group, несладко придется, если эмитент получит последние акции, которые спокойно могли пойти на аукцион. — Несколько неприятный мужчина лет пятидесяти, потливый и переживающий по мелочам, вздыхает с участливым сожалением, точно немые слезы растрогают кого-то из присутствующих. Внимает послушно пустому говору госпожи напротив — скрещенные ноги и сложенные замком руки — это вовсе не закрытость или скованность. Это скорее граничащая с омерзением ненависть к складу подобных мужчин или, говорить откровенно, ко всем без исключения. Эталон ли это мужского амплуа, характером подобным совершенству, или безобразие личиком не лучше обезьяны — тошнота подступает к горлу скабрезно и она неэтично подводит итог безрезультатных дискуссий. — Только подумайте, эмиссией занимается лишь государство, и прав собственных на печать денежной массы у предприятия, доля которого хитросплетением перипетий — увы! — была отдана дочерним компаниям или распродана другим (и вашей в том числе, госпожа). Преждевременно мысль о том, что облигация решит финансовые проблемы в короткий срок, испытывала меня вновь и вновь, и риск, казалось, был оправдан тотальным вымиранием компании. Но, госпожа, помилуйте, теперь стало в разы хуже! Бесконечный монолог отталкивающего всей своей запинающейся натурой человека в конечном итоге продолжался бы до компромисса с выгодными для него условиями, но девушка медленно поднимается с обитого кожей дивана и откланивается. — Мне необходим перекур. Ветвистые сплетения её золотых каблуков медленно отбивают грубый ритм на кафельном полу. Одетая в свободного кроя пиджак серебристого цвета, что оголяет ключицы и несколько родинок на груди, в откровенном и элегантном черном костюме, она выглядит неотразимо, точно покаранный небесами дьявол. Пальцами она аккуратно поддевает сигарету из темной пачки с маркой «Marlboro» и зажимает её меж губ, щелкая колесиком зажигалки. Едко-ядовитый дым опаляет противно горло и легкие, парами задерживается во рту до горьковатого привкуса на кончике языка — но это опьяненное состояние успокаивает просторы мыслей. Апатичный взгляд девушки на миг скользит по восседавшей дочери потливого директора, белоснежного лика её, и спускается ниже к сложенным порядочно рукам на вечернем серебряном платье. В сгинувшие дни пожаров они бы обвивали её с приторным рвением скрепить негласные брачные узы — забавно, но хранит ли она эту реминисценцию в затуманенном сознании? Из груди болезненно вырывается скованный смешок и она бесцеремонно выпускает ядовитый дым клубами изо рта, сквозь пелену всматриваясь в несравненные глаза совершенства. Они с розоватым отливом ночных цветов, похожий на искристую звездную пыль отлив — и она смотрит в ответ, манит пальцем развязано и скрытно от чужих глаз. И губы цвета спелой вишни шепчут неясно о совершенно секретном — имя, укрытое пылевыми бурями прошлых воспоминаний. — Перуэр. Из-под земли, казалось, пробивается росток увядшей розы и зацветает вновь, распуская окровавленные лепестки и взирая на бренный мир с невозмутимой тоской. Подобным взглядом совершенство одаривает её лишь на миг — это душевное томление в неволе небытия все минувшие годы. Минувшее мгновенье — выкуренная до конца сигарета — и она устремляется к ней элегантной походкой от бедра, коей притягивает взгляды всех сидящих в небольшом и душном помещение. Здесь мешается кисловатый аромат терпких красных роз и дорогих вин, смрад сигаретного дыма и чужого парфюма; здесь и прилюдно сливаются в поцелуе их губы, измазанные пьянящей сладостью. Коломбина — имя брильянтами начертано на дорогом колье — тянется всем телом навстречу тягостным после разлуки объятиями и хищно цепляется за ворот пиджака. Желание её затмить свет абажурных светильников и сковать дыхание сладким поцелуем выше всякого предела, ведь дорога времени кажется мучительной и невыносимой. Ведь годами запертое сердце вновь трепещет и бьется подобно живому, быстро и свободно, точно парящий меж огней мотылёк. — Ангелочек. — Сквозь ресницы она взирает приторно-нежно и скользит по изгибам исцелованных губ, — вновь голоден до любви? Лишь легкое касание, и совершенство невесомой пушинкой уже опадает на стол подобно кружащим в её ногах лепесткам розы. Разлитое в бокалах вино сочится по краю и капает на белоснежных меховой ковер, но кого волнует подобная трата? Оголтелым взглядом на них взирает названный отец и дрожаще поджимает губы, слова ведь в глотке застревают; хватается за сердце и скулит: — Биночка моя. — Отвратное обращение, и девушка растягивает губы в сладострастной улыбке, церемонно касаясь ими оголенной шеи Арлекино. — Выведите его. — Она нетерпеливо обращается к двум возвышающимся возле дверей охранникам, разодетых в строгий смокинг. — И чтобы ноги его здесь не было. Это грубая этика, совершенная ею, и первая ласка, подаренная дорогому совершенству, которая со взглядом хищника провожает павшую кровную жертву. Отец её то оборачивается, то участливо вздыхает так жалобно, точно разыгрывает спектакль, правда-то давно раскрыта на бумаге. Крупным курсивом стоит его подпись на документе об удочерении невольной сироты, родители которой были объяты пламенем в её воспоминаниях. И сквозь дымовую завесу пожаров эта милая леди вспоминает только одно таинственное имя — Перуэр. Сейчас же выдыхает его горловым стоном, покуда Арлекино вальяжно нависает сверху и свободной рукой исследует хрупкое тело, пальцами спуская бретели вечернего платья. Нежно ощупывает грудь, прикрытую узорчатым сплетением тканей шёлка, и наклоняется к покрасневшему уху, нашептывая: — Ты ведь фантазировала об этом в былое время, ангелочек? Ещё когда твоя песней усладой долетала до ушей Фатуи в похоронном зале Зимнего дворца, воображала об этом на гробу ушедшего товарища? — А ты обводила меня томным взглядом кровавых глаз до трепета крыльев. — Коломбина нетерпеливо вплетается в её пряди и медленно скользит до щеки, когда та отрывается от уха. — Она, подаренная мною небесам ария, имела двоякий подтекст, хотя это была лишь певчая мелодия. — Вновь споет однажды мой ангелок? — Девушка поцелуями покрыла шею в ожидании ответа и выше, до острого подбородка. — Споёт, только когда навеки будет скреплен узами с тобой. Это был по-детски поставленный ультиматум, условия которого выполнимы в любой отрезок жизни без ограничения, жаль только, что очарование её нежным голосом было слишком велико, чтобы выжидать человеческую жизнь. Как соблазнителен был её шепот и игриво прикосновение к губам, что задержались лишь на мгновение. И дальше — всё глубже и глубже; рьянее и в страсти сцеплялись они в объятие и поцелуе, стараясь задержать этот миг и растянуть столь слащавое удовольствие после долгого небытия. Под скользящей ладонью приятно ощущать тепло чужого тела и трепетное биение сердца, кожей чувствовать щекотание её длинных ресниц и сбитое дыхание. И заглядывать в глубокие глаза, что доныне в воспоминаниях были скрыты узорчатой маской. — Ангелочек. — Она вдыхает сквозь поцелуй, так вязко потягивая данное ею прозвище, а рукой спускается к животу, где плетения узоров ткани не столь плотное и фасеточная ткань просвечивает её тело. Ногтями желает вцепиться в тонкие ткани и к чертям разорвать платье, очерчивающие контуры утонченного тела, однако женщина сдерживает жадность и вместо этого ненасытно впивается губами. Сердца их окутаны сладковатой негой расставания, что исчисляется не годами, а минувшими эрами, и теперь встреча кажется небесной благодатью, если не предрешенной судьбой. И каким чарующе притягательным предстает этот момент их близости, что замирает от каждого прикосновения дыхание и срывается сладким мурлыканием с исцелованных губ. — Пэруэр…! — Глотает воздух сквозь сорвавшийся стон, когда пальцы скользят щекотливо по внутренней стороне бедра. Она внимает её движениям из-под полуприкрытых ресниц в непреклонной мольбе, кажется, трепеща от подобных ласк. Тело совершенства всегда было подобно нежному хрусталю, и трещины грубых прикосновений расходились кровавыми прожилками по её коже — это болезнь или кара Богов, но в нынешней реальности просто выдумка. Арлекино мягко огибает очерченные изгибы её промежности как бы балуя, стараясь изыскать чувствительные места утонченного тела, попеременно пальцами захватывая область клитора. Она водит по нему сквозь кружевную ткань медленно, улавливая тонкие стоны надорванного нежного голоса и тягучую негу чувств, что отдаются дрожью на фарфоровой коже. Расползается по щекам красноватый перелив смущения, мешаясь цветом с разлитым на меховом ковре вина, и девушка чувственно выгибает шею, открывая её для поцелуев. Карминовый след от помады расплывается отпечатками по коже, и изнеженные плечи вздрагивают от томных прикосновений. Всё нежнее становится дыхание, и все более отрадно кружат голову протяжные стоны нетерпения. Носом Арлекино очерчивает контуры её бедер и прикасается губами нежно и лукаво, играючи и отрывисто, одаривая легким дыханием нежную кожу. Сквозь ткань проходит носом по чувствительному клитору, и пальцами бережно приспускает нижнее белье, непосредственно затрагивая заветную зону языком. Игриво женщина оставляет поцелуи и скользит отрывками по чувственным областям промежности, точно не день исследует её тело подобно экспонату. Будто знает каждую трещину её прошлого и настоящего. Каждый сладкий вздох предназначен ей, и совершенство не скрывает животрепещущего удовольствия, пальцами вплетаясь в серебристые пряди. — Прямо там, да… — сладкий вздох срывается с губ, и раззадоренная девушка слегка поддает тазом вперед. Прикосновения губ мешаются с мокрым следом, что обжигает прерывистое дыхание Арлекино — оно застывает и отпечатывается на внутренней стороне бедер. И вновь она поднимается выше к половым губам и мягко огибает контуры языком, слегка скользит внутрь и замирает, до нежных ноток вслушиваясь в прелестный голос её ангелочка. Сдавленный стон распирает грудь, и совершенство безудержной страстью оплетает её пальцами, цепляясь за мимолётно изысканное чувство. Оно животрепещет, как натянутая нить или тонкая струна, внутри наседает с ноющим беспокойством. Голова идёт кругом, когда Арлекино податливо скользит языком внутрь, и разгоряченное тело охотно отзывается блеклым огнем зависимости. Слишком холодны ночи и суровы зимы небытия без неё; без тех прикосновений, что скользят кончиками ногтей по бедрам до невидных мурашек. Женщина вновь ласкает поцелуями, и довольственное наслаждение окунает в безбрежную пучину чувств несравненное совершенство — экстаз приливает от поглаживаний и касаний; от мягкого дыхания и страстных слов. — Ангелочек… — Тембр её окутывает сознание туманным флёром, — я рада, что Судьба свела нас воедино. Лаццо завершалось похоронным пением; сегодняшний званный ужин — сладострастным стоном, который девушка протягивает фривольно. Ноты её голоса ласкают слух, и Арлекино замирает над приоткрытыми губами, цепляясь за отрадно скованные вздохи. — Всё хорошо, мой ангел… — Жадны их поцелуи и внимательны взгляды — они предначертаны друг другу росписью Судьбы.