Sonata of our love

Шелест листов нотной тетради, обречённый вздох, а за ним такой же обречённый всхлип. А дальше — всё по новой. До, Фа, Ля бемоль… Или там не бемоль? Громкий стук по клавишам, отчего нос до боли в переносице морщится. Глаза уже заплывшие от слёз не видят ничего дальше носа, а перед глазами — пелена, противная, вынуждающая вечно останавливаться, чтобы потереть кончиками пальцев уставшие веки. Он устал. Устал от этого вечно недовольства собой и всем, что делает. Устал пытаться доказать самому себе, что не всё потеряно, что он может добиться хоть чего-то. Устал, но доказывает. Каждую минуту свободного времени наигрывает мелодии на электронной клавиатуре в глупом приложении, давно скачанном на телефон. Играет по пять часов, ловко летая своими пальцами по белоснежной клавиатуре совсем уже старенького фортепиано. Заучивает ноты от начала до конца, вечно проговаривая себе под нос такты или следующую тональность, в которую обязательно нужно попасть. Джисон устал. Он это признаёт. До, Фа, Ля… Звучание вновь неверное. Цепкий взгляд, выглядывающий из-под тонкого стекла очков, цепляется за нотные листы, стоящие прямо на пюпитре, а после — оглушительный удар по клавишам. Так делать нельзя, за такое отношение к инструменту бабушка бы отчитала. Его бабушка всегда считала, что игра на фортепиано — одно из самых благородных занятий. «Не умеешь играть на фортепиано — не сможешь ничего добиться в жизни», — говорила она, когда Джисону было всего шесть лет, когда он был всего лишь маленьким мальчиком, верящим каждому слову взрослых. Он не спорил, он учился, играл, ошибался и вновь учился. Сейчас ему двадцать один. За пятнадцать лет он так и не научился играть, так и не понял, зачем вообще всё это делает и почему связал жизнь с музыкой. Любил ли он играть? Да. Хотел ли он стать знаменитым пианистом? Возможно. Есть ли у него шансы? Никаких. Он никогда не станет таким великим музыкантом, как Шопен, Бетховен, Чайковский. Под его композиции никогда не поставят балетные постановки, он никогда не будет… признанным. Призвание. Призвание — слово громкое и страшное, Джисон его боится. За призванием следует ответственность, с каждым разом ему пришлось бы играть всё лучше и лучше, писать музыку всё лучше и лучше, а он… Он не может даже сыграть эту чёртову сонату, так некстати выбранную преподавателем. Великие пианисты не заучивают ноты. Великие пианисты чувствуют инструмент, они влюблены в своё дело настолько, что музыка им снится. Великие пианисты не плачут над клавишами, потому что не могут запомнить, Ля в бемоль мажоре или Ля в бемоль миноре. Джисон остервенело бьёт по клавишам, в отчаянии завывая под грохот нижних октав, и всхлипывает громко, перебивая даже громкие басы стонущего инструмента. Пианисты считают, что у фортепиано есть душа. Фортепиано живое, с ним нужно подружиться, чтобы быть единым целым. Джисон подружиться не может даже с собственной головой, не то, что с обычным деревянным инструментом, в который, по мнению всё той же бабушки, он должен быть влюблён. Бабушка об инструменте уже лет шесть не говорит, а Хан его всё так же ненавидит всей душой. Ровно так же, как и выбор учебного заведения, где ежедневно играет на фортепиано в надежде однажды влюбиться в клавиши. Он кулаком вытирает слёзы, ощущая заметную боль при касании к уже порядком натёртой коже. Джисон сидит в этой аудитории уже четвёртый час, надеясь, что сможет выучить, что победит этого Баха, докажет, что силён духом. Надеясь, но не оправдывая свои же надежды. Клавиши словно не поддаются, словно издеваются, музыка не ложится абсолютно, и всё, что Джисон может делать — уродливо плакать из-за разочарования в себе. — Хёнджин вчера такую мелодию прикольную сыграл, думаем, под неё танец ставить, — сказал тогда Минхо. Джисон в тот день только натянуто улыбнулся, пожелав удачи в будущей программе, а у самого до последней минуты отвращение к самому себе возрастало в геометрической прогрессии. Тревога, словно цунами, накатывала с каждой минутой всё больше и больше, вынуждая тайно себя ненавидеть. Минхо не любит, когда Джисон снова начинает обесценивать все свои старания, вложенные в цели, а Хан… Он просто считает себя чёртовым ничтожеством, который ничего не может. Ничтожеством, которому лучше прекратить все эти попытки добиться чего-то высокого в глазах родителей, преподавателей, Минхо и себя. Особенно себя. Бросить фортепиано он не может. Его не поймут, не примут. Уверенность, что откажется и Минхо, просто огромная. Джисон всё ещё не верит, что старший с ним вообще встречается на полном серьёзе, что у них всё настолько серьёзно, что они думают о скором сожительстве. Джисон не хочет жить сам с собой и со своими мыслями, он не верит, что кто-то хочет видеть его озлобленное из-за жизни лицо. Джисон в себя-то верит с трудом. — Раз-два-три-четыре, — отсчитывает под нос, когда все пальцы осторожно перебирает, разминая и чуть надавливая на костяшки, чтобы вправить суставы назад. Кончики зудят от боли, появившейся от силы, с которой он давил на клавиши. Клавиши, покрытые кровью, потому что Джисон играет так часто и усердно, что стирает пальцы в кровь. Клавиши, уже давно пропитанные его слезами, потому что ни одна игра на инструменте не проходит спокойно. Джисон, играя, плачет всегда. — Давай, Джисон. Ты ничуть не хуже Хенджина. Он шепчет сам себе и не верит ни в одно слово. Он лишь начинает с чуть большей силой давить на клавиши, вкладывать в музыку всё своё отчаяние, всю свою ненависть к самому себе. Джисон чертовски сильно разочарован, настолько сильно, что проще разбить голову об стену неподалёку, чем исправить хоть что-то в его голове. В голове, полной мыслей о самобичевании. — Так и знал, что найду тебя здесь, — раздаётся со стороны дверей, и Хан резко убирает пальцы с клавиш, оборачивается и ошеломлённо выдыхает. Минхо здесь быть не должно. Здесь не должно быть никого, кроме Джисона и его ненависти к себе. — Детка, ты мне не написал утром. Ты в порядке? Не в порядке, и Джисон знает, что Минхо знает. Джисон никогда не идёт играть на фортепиано вместо того, чтобы полежать со старшим хотя бы пару часов в маленькой комнатке общежития. Никогда, но утром Хан вспомнил, что соседом Минхо всё ещё является Хёнджин. Тот самый Хёнджин, из-за которого теперь подушки пальцев протёрты, кровь маленькими капельками выступает, неприятно засыхая противными корочками, а глаза уже откровенно болят от слёз. — Джисон? Голос у старшего обеспокоенный, и сердце Хана сжимается от вины. Он вновь вынуждает своего парня волноваться, переживать и пытаться понять, что Минхо сделал не так. Загвоздка только в том, что делает всё неправильно Джисон. С самого его рождения. Хан всхлипывает вновь громко, не особо даже пытаясь скрыть своего отчаяния, и Минхо за секунду оказывается рядом. Старший притягивает подрагивающее тело к себе, обнимает так крепко, показывает, что Джисон не один. Хан с трудом, но верит. Не один. У него есть парень, который всегда будет рядом, если этого нужно. Позовёт ли Джисон? Нет. Будет ли благодарен, если Минхо придёт? Определённо. — Котёнок, что такое? — Я такое ничтожество, хён, — рвано шепчет парень, цепляясь пальцами за толстовку на спине Минхо, и тот лишь совсем тихо выдыхает, крепче обхватывая Джисона за талию. — Серьёзно, я не могу абсолютно ничего. — Почему ты так решил? — Минхо осторожно зарывается пальцами в волосы на чужом затылке, ласково поглаживая, и Джисон всхлипывает прямо в шею старшего, не стесняясь ни своих соплей, ни слёз, потоком стекающих по щекам. — Котёнок, что произошло? — Я играл, — хмыкает совсем обречённо Хан, и Минхо понимает абсолютно всё. — Котёнок мой, — совсем нежно шепчет, ласково перебирая высветленные пряди на голове Джисона, и тот расслабленно прикрывает глаза, всё так же цепляясь за своего парня. Единственное спасение в его тьме, что называется жизнью. Джисону хватает пятнадцати минут и тёплых объятий, чтобы щеки высохли, оставив на себе только противно стягивающие остатки слёз. В голове всё те же мысли вперемешку с необъятной любовью к Минхо, а на пальцах — подсохшая кровь, некрасиво проступающая через кожу. Старший раны замечает, осторожно ладони обхватывает и к губам подносит, оставляя на нежной коже мягкие поцелуи, ласково поднимающиеся к кисти и обратно спускающиеся к пальцам. Минхо — синоним к нежности после таких всплесков со стороны Хана, и Джисону снова стыдно и противно от себя. Старший заслуживает любви, заботы и радостных событий, а не истерик каждый день, потому что у Хана снова что-то не получается. — Что ты играл? — Сонату, — выдыхает Хан, и Минхо лишь кивает, молчаливо собирая нотные листы в одну аккуратную стопочку. Он убирает те в тетрадку, стоявшую там же, а после оборачивается к Джисону и опускает пальцы того на клавиши. — Я не стану тебе играть. Без нот так точно. — Я ведь и не прошу играть сонаты, котёнок, — ласково откликается Минхо, всё так же удерживая чужие пальцы на клавишах. — Вообще не имею понятия, как ты это делаешь, но ты играешь потрясающе. Что заставило тебя думать по-другому? — Я не мог выучить ноты, — пожимает плечами Хан. — И Хёнджин. — Хёнджин? — Ты сказал вчера, что он написал хорошую мелодию, чтобы вы поставили на неё танец, — Хан стыдливо плечами пожимает, когда Минхо обескуражено смотрит на него, и чуть губы поджимает. Во взгляде старшего так и хочется прочитать «как ты мне надоел», но Хан держится до последнего, предпочитая не додумывать. Однажды он додумал чуть ли не до расставания, больше пробовать не хочется. — Ты сравнивал себя с ним? — Да, — кивает, мягко касаясь пальцами клавиш, но не нажимая сильнее. Он не хочет слушать звуки инструмента, они ему не нужны. Он может слышать их так, в голове, просто перебирая пальцами нужные клавиши и совсем не смотря на те. — Я изначально пришёл сюда, чтобы написать что-то и показать тебе, что я не ничтожество и тоже что-то могу. Не вышло. — Котё-ё-ё-нок, — тянет Минхо, ласково поглаживая чужой позвоночник. — С чего ты решил, что мне нужно что-то доказывать? — Ты был слишком взволнован написанной Хёнджином мелодией, — Джисон пожимает плечами, кидая беглый взгляд на Минхо, и выдыхает шумно. — И я хотел показать тебе, что я тоже чего-то стою. Даже не тебе. Себе. Доказать самому себе, что я чего-то могу, если захочу. Что я могу писать мелодии не хуже других, что мне просто нужно приложить усилия. Джисон всё же нажимает на клавиши, ощутимо и осторожно. Он позволяет мягкому отзвуку клавиши До разнестись по залу, а после плывёт по октаве, проигрывая каждый звук, изредка добавляя силы в нажим. Хан знает нюансы игры, знает, как и куда нажать, чтобы мелодия превращалась во что-то, что заставит затаить дыхание. Джисон прикрывает глаза, позволяя рукам самостоятельно выводить мелодию, пока в голове всплывают различные картинки. Вот их первое свидание, на которое Минхо пришёл в смешном свитере с оленем, — и музыка становится громче и задорнее. Их первое свидание было чудесным, они смотрели глупые детские мультики и хихикали с каждой шутки, что даже нельзя назвать смешной. Вот их первый поцелуй. Музыка становится чуть тише, тягучей, такой же, как и поцелуй, который Минхо подарил ему во время просмотра «Гарри Поттера». Они смотрели самую грустную, на взгляд Хана, часть, и решили, что целоваться куда лучше, чем плакать. Вот их первая ссора. Музыка громче, тональность заметно ниже, а звуки исходят от самого тихого до оглушающе громкого. Так же, как и их ссора, начавшаяся из нелепо брошенной фразы, суть которой они уже давно позабыли. Они позабыли слова, но не чувства, пропитывающие тело насквозь. И вот они вместе, в маленькой комнате в общежитии, целуются и шепчут еле слышное «я люблю тебя». И музыка с этой же картинкой становится тише, пальцы почти невесомо касаются клавиш, а тональность бегло убегает наверх, повыше, понежнее. Их отношения — сплошная музыка, прыгающая из тональности в тональность. Их отношения — чудо, которое Хану очень хочется запечатлеть в своей памяти. — Что это? — тихо выдыхает Минхо, как только в зале раздаётся звенящая тишина. — Кажется, соната о нашей любви, — тихо хмыкает Хан, оборачиваясь к старшему со сверкающими от слёз глазами. — Сам сочинил. Понравилось? Вместо ответа его целуют. Так же нежно, как и окончание мелодии. Сухие губы касаются его собственных, они дышат в унисон, они живут друг другом. Они — одно целое, как и музыкальная мелодия великого композитора. — Я люблю тебя, звёздочка, — тихо шепчет Минхо прямо в чужие губы. — Звёздочка? — Ты всегда хотел признания других, но никогда не замечал, как ярко ты сверкаешь, просто будучи собой, Джисон. Джисон не замечал, потому что не хотел. Он не верил, что может быть собой одновременно с тем, чтобы быть кому-то интересным. Джисон не замечал, но решительно настроен заметить, понять, увидеть то, что видит Минхо. — Я тоже тебя люблю, — шепчет в губы старшего и вновь касается тех своими. Вокруг них — тишина. А в головах — только они и тягучая мелодия их любви.