бутоны на снегу

      Заваренный чай теплящимся ароматом трав заполняет гостиную, пока свечение камина перекрывает уже спрятавшееся за пиками сосен солнце. Кокон пледа накрывает плечи и подтянутые к груди колени, когда Чонгук сворачивается в уголке дивана и передаёт вторую чашку чая устроившемуся рядом Юнги.       Лекарь заглянул ближе к вечеру, чтобы составить компанию Чонгуку, оставшемуся одному из-за ночного патруля хозяина дома. У визита, однако, есть ещё одна причина — укрыться от своего альфы, не отлипавшего от Юнги с тех самых пор, как Хосок узнал, что тот носит под сердцем их волчонка.       К счастью, альфа сейчас на патруле вместе с Тэхёном. Омега пользуется возможностью провести оставшееся у него свободное время с Чонгуком, который тоже остался предоставлен себе до позднего вечера.       Натопленный дом переполняет чувство уюта, столь тёплым контрастом выделяющееся на фоне заснеженных окон, за которыми шумно клокочет мороз. Взгляд омеги сам собой цепляется за ладонь, которую Юнги опускает поверх свитера, неосознанно поглаживая свой живот. Чонгук делает глоток подслащённого мёдом чая и оседает на заваленном подушками диване, опуская глаза на свои обвившие кружку руки. — Знаешь, я много раз бывал в этом доме, но никогда ещё он не казался мне таким... — нарушает тишину лекарь и обводит взглядом освещённую тёплым светом гостиную, — ...живым.       Следом Чонгук осматривается из-под воротника, в который по привычке закутался по самый кончик носа, и ближе притягивает к себе колени, отводя подёрнутые каминным огнём глаза в чашку.       Даже когда омега только попал сюда, истерзанный и совсем без сил, этот дом казался крепостью, в которой можно было укрыться от морозного холода и тёмной голодной ночи. Вместе со всеми теми тёплыми вещами, которые Тэхён и другие волки горной стаи приносили ему, занятая им комната, да и остальные в этом доме напоминали уют больше, чем стоявший на самой окраине полуразрушенный родной дом Чонгука.       Ему не с чем сравнивать, поскольку омега не знает, как здесь было до него. Однако с тем, как в отсутствие Тэхёна он стал поддерживать порядок, перетащил часть пледов и подушек в гостиную и шёл на поводу у внутренней сущности, в преддверии и после течки просившей комфорта, он не может не согласиться, что в прежде населённом лишь альфой доме стало капельку уютней.       Чонгук не хочет думать о том, что вскоре этот уют может остаться от него единственным мимолётным следом, и делает глоток горячего чая, лишь бы отвлечься от изголодавшимся коршуном витающих в голове мыслей. — Меньшее, что я могу сделать для Тэхёна после всего, что он сделал для меня, это помочь ему по дому. Особенно теперь, когда он патрулирует допоздна и пропускает ужин.       Его голос едва перекрывает треск пылающих в камине брёвен, когда Чонгук мимолётно бросает взгляд на сидящего по ту сторону дивана Юнги. Тот смотрит на него с отдающей печалью улыбкой, от которой младший укрывается за нагревшейся вслед за чаем кружкой. — Хосок раньше тоже задерживался до поздней ночи, но в последние дни его стали отпускать пораньше, — говорит Юнги с кивком на свой живот, ещё не заметный из-под мешковатого свитера.       Волк Хосока очень быстрый и ловкий, и зачастую они с Тэхёном патрулировали вместе с ещё одним соплеменником, только уже омегой — Чимином. Горная стая всегда ответственно подходила к охране своих обширных границ. Многие сами вызывались патрулировать, пусть даже чужаков не замечали поблизости уже несколько месяцев.       За исключением Чонгука.       Тем не менее, бдительности стая, как и отдельные ее члены, не теряет. Даже с исключением в лице Хосока, которому теперь поручили дневной патруль, чтобы он мог побольше времени проводить со своей парой, горные волки исправно держат дозор. В подступающей зиме, которая оставит значительно меньше добычи и может привести врагов, будь то другие стаи или же люди, рыскающие в поисках наживы, у них попросту не остаётся иного выбора. — Как он воспринял новость? — с искренним интересом спрашивает Чонгук, пропустивший завершение вечера, в который его столь внезапно и оглушительно подкосила течка.       Последние дни он провёл в мираже, окружённый жаром крепкого тела, нежностью ласкавших кожу поцелуев и рябины, теплящейся в сбивчивом сердце. Однако настало время возвращаться в реальность, которая лишь на затянувшееся мгновение свелась до пропитанных течкой простыней и укрывшего его от всего остального мира альфы.       Чонгук старается подавить сводящую под рёбрами тягу, просящуюся к Тэхёну. Его внутренняя сущность совсем отбилась от рук после проведённых подле альфы дней и ночей, и он силой заставляет себя сосредоточиться на раздавшемся в ответ голосе Юнги. — Всё ещё в восторге. Я всё жду, когда он поймёт, что нас на самом деле ждёт, — мягко усмехается лекарь и улыбается только шире, когда то же делает и Чонгук. — Он единственный ребёнок в семье, поэтому не знает, что такое дети, но моих младшеньких отчасти растил я. Я прекрасно помню на собственном опыте, что это совсем не легко. — Не сомневаюсь, что всё будет хорошо. Вы станете прекрасными родителями.       Взгляд Чонгука вновь соскальзывает на ладонь, которой Юнги уже по привычке, даже не осознавая этого накрыл живот, но в этот раз старший замечает сжавшие плед пальцы омеги. Отставляя чашку, он пододвигается чуть ближе и поворачивается к Чонгуку, словно подставляясь под возможное касание в благодарности за заверение в ошибочности его опасений.       Большие глаза перебегают с лица Юнги, лишённого сомнения, на его живот. Ведомый подбадривающим и заверяющим, что всё в порядке кивком Чонгук подаётся навстречу и касается оголённой задранным свитером кожи чуть ниже пупка. Конечно, на таком сроке надеяться уловить толчки было бы нелепо, но он всё равно чувствует зарождение ещё одной жизни под уже бьющимся размеренно сердцем.       Весь Юнги переполнен этой лучистостью, начиная с его запаха и заканчивая его словно смягчившейся аурой. Она и прежде располагала к себе с первого же взгляда, как и следовало опытному, способному излечить от всего лекарю, а теперь и вовсе не оставляет иного выбора, кроме как поддаться его улыбке и заботе осторожных касаний. Это кажется чем-то немыслимым, эфемерным, но всей своей внутренней сущностью Чонгук чувствует ещё совсем-совсем маленькую жизнь под своей ладонью.       Юнги позволяет его руке задержаться, просто касаясь и перенимая то, что в полной мере могут уловить лишь другие омеги и его пара, и наблюдает за тем, как трепетно и обескуражено Чонгук вбирает самое простое касание. Этот момент значит для него не меньше, ведь Чонгук подпустил его к себе и впервые позволил им коснуться за пределом кропотливых перевязок все эти недели спустя.       Только когда младший встряхивает головой и хочет было отстраниться, Юнги подцепляет его руку и наклоняется к оголившемуся свитером запястью. Чонгук прослеживает всё это сбитым с толку взглядом, но не пытается высвободиться, когда лекарь втягивает его запах, касаясь запястья кончиком носа. Он словно выискивает что-то, зажмуриваясь и принюхиваясь к встревоженному трепетом от касания запаху лесного омеги.       Когда их взгляды встречаются, непонимающий с осевшим в своём взволнованном интересе, Юнги поджимает губы и кротко качает головой. — Я просто хотел убедиться.       Это скомканное разъяснение не помогает отогнать пролёгшую меж бровей складку непонимания. Продолжающий хмуриться Чонгук прячет руку в кокон обёрнутого вокруг него пледа, стоит Юнги выпустить его запястье из слабого кольца пальцев, но не сводит с лекаря взгляда.       Понимая по его встревоженному запаху, что младший омега не видит очевидную причину его слов, Юнги, отставив кружку, обращает к нему своё чуткое внимание. — Я не знал, стоило ли давать тебе что-то перед течкой, чтобы избежать возможных последствий, учитывая, как твоё тело и без того уже травмировано аконитом, — тихо, но твёрдо говорит он и вглядывается в едва округлившиеся от осознания глаза Чонгука, прежде чем вздохнуть. — Но мне не стоило волноваться. Твой запах всё ещё слабый, но... мои опасения были напрасны.       Отводя взгляд, Чонгук цепляется за распалённые алым брёвна, которые вот-вот начнут тлеть. Так же, как тлеет в груди осознание того, что встревоженностью засело под сердцем с того самого момента, когда течка отпустила его и вернула в реальность, которая могла повлечь за собой серьёзные последствия.       Как бы не отгораживался Чонгук от одной даже мысли о том, что они возможны, маленькая его часть, прежде задавленная аконитом, зёрнышком тревожной надежды посеяла в голове страх обратного.       Чонгук не позволяет себе думать о том, что это может быть совсем не страх, и возвращает свой взгляд на Юнги до того, как окунётся в эти мысли с головой. — Я не знаю, могу ли... — он сглатывает, накрывая дрогнувшей ладонью низ своего живота. Мечется нерешительным взглядом между наблюдающих за ним чутко глаз, в которых находит столь нужную опору. — Есть ли у меня вообще какой-либо шанс.       С уточняющим, полным надежды взглядом Юнги пододвигается ближе и накрывает его опустившуюся на живот руку, ободряюще сжимая в своей. — Аконит не только подавляет внутреннего волка, но и обрывает все шансы на беременность. Поэтому омеги нашей стаи в малых дозах принимали его перед близостью, пока не были найдены менее пагубные альтернативы, — его голос становится серьёзнее, как когда он делится с попавшими в лазарет больными последствиями травм и болезней. — Я не могу сказать точно, как годы его приёма сказались на твоём теле, но знаю одно. Если бы ты лишился этого дара, тебя бы не мучили течки. Твой омега бы не пытался, зная, что это напрасно.       Тянущая боль сковывает до побеления поджатые губы, лишь бы скрыть из них дрожь. Чонгук цепляется за заземляющее касание заботливых ладоней и свешивает голову, силой выдыхая сквозь сдавивший гортань солоноватый комок.       Нежная, несущая собой искреннюю уверенность улыбка Юнги замыкает в чувстве бьющего под дых облегчения. — Возможно, не в этот раз, но... у тебя всё ещё есть шанс.       Эти слова должны ободрять. Должны перекрыть собой сомнения, которые терзали и разъедали его изнутри годами с каждым приёмом аконита. Только Чонгук не знает, какой у него может быть шанс. Не после того, как совсем скоро он окажется один за пределами границ любой стаи.       Он даже думать не хочет о том, что сможет вновь подпустить к себе кого-то столь близко. Не после того, как познал, каково это — с Тэхёном.       Не после того, как познал, каково это — иметь рядом кого-то, кто оберегает и заботится и, в свою очередь, позволяет заботиться о себе в ответ. Не требует ничего взамен и просто даёт. Больше, чем просят. Просто потому, что хочет.       Проведённая вместе течка и ласка, на которую так рьяно отзывалось в омеге всё его существо, бесповоротно заковали в осознании, что Чонгук не сможет с этим распрощаться. Не сможет оставить позади, словно ничего и не было вовсе.       По крайней мере, не сам.       Альфа закрался ему в сердце, в котором, казалось, уже не было места ничему, кроме пропитавшей его агонии, и Чонгук не знает, сможет ли отпустить.       Он позволил себе привязаться, хоть изначально и заверял себя, раз за разом, что это причинит ему боль. Его опасения оправдались. Только теперь боль причиняет одна лишь мысль о том, что он может лишиться нежности янтарных глаз и окутывающей самыми тёплыми объятиями рябины вопреки своей воле. Той самой, что рвётся к Тэхёну даже сейчас, когда тот ещё рядом. Ещё под одной крышей и вернётся считанные часы спустя, переждать которые кажется нестерпимой мукой теперь, когда близость альфы стала ему столь необходимой. — Не останешься на ужин? — спрашивает с надеждой Чонгук, когда чай заканчивается в кружках.       Затянувшийся разговор заплутал совсем в иное русло, уходя от мыслей, которые непременно настигнут его, стоит за лекарем закрыться двери. Это он и пытается оттянуть предложением задержаться, но Юнги сожалеюще улыбается и качает головой. — Нет. Мы с Хосоком всегда ужинаем вместе, а он вот-вот вернётся с патруля.       Принявший отказ Чонгук и сам косится на застеленное морозными узорами окно, за которым уже давно простелился вечерний сумрак. Тэхён навряд ли вернётся домой в ближайшие часы, но омега намерен если уж не дождаться, то хотя бы приготовить ужин вместо того, который альфа неизбежно пропускает из-за затянувшегося до глубокой ночи патруля.       Уже собравшийся Юнги благодарит его за чай и складывает плед на спинке дивана, прежде чем ступить в прихожую и поскорее вернуться домой к своему альфе. Проводивший лекаря до порога Чонгук обещает заглянуть в лазарет, как только проснётся завтра. С пожеланием спокойной ночи он закрывает за Юнги дверь, чтобы не пропустить в натопленный камином дом поздневечерний мороз.       В застеленном соснами небе мелькает луна, но пылающий камин и зажжённая лампа освещают смежную с гостиной кухню, на которой Чонгук принимается готовить ужин. Он, наконец, поборол нужду спрашивать разрешения на каждый шаг в этом доме и сам берёт нужные ингредиенты из кладовой, намереваясь накормить как себя, так и задерживающегося допоздна Тэхёна.       Мысль о том, что он встретит альфу горячим домашним ужином, улыбкой подбирается к губам. Тепло предвкушения разливается по телу, затапливая сжавшие нож пальцы, когда омега принимается разделывать овощи и мясо для похлёбки. В этой стае еда сильно отличается от той, к которой Чонгук привык за жизнь в родном поселении, но благодаря Сокджину он быстро перенял готовку здешних блюд и даже поделился своими.       В одну из их встреч старший омега упомянул, что как-то приготовил для них с Намджуном по одному из рецептов, которым с ним поделился Чонгук. Эти слова принесли собой такое тепло, что он едва ли мог скрыть блеск из своих сверкавших искренней радостью глаз.       С ужином Чонгук расправляется быстро, складывая нарезанные овощи и мясо с засушенными травами в котёл, который подвешивает над распалённым в камине огнём. Слишком сильно сжавшие нож руки пару раз сковывала судорога, но омега стряхивал её и возвращался к готовке, стараясь не пораниться и закончить как можно скорее.       Он только заканчивает убирать за собой, когда внутренняя сущность вдруг сменяет спокойствие тихого вечера на волнующую настороженность.       Раздавшийся под окнами хруст снега сначала кажется ему галлюцинацией. Чонгук списывает его на проходящих мимо соседей или же ветер, но его внутренний омега никак не может успокоиться, поджимая хвост и скребясь изнутри, будто порываясь к чему-то.       Он понимает, что ему не померещилось, когда входная дверь за его спиной распахивается, пропуская в дом леденящий холод и грузные шаги.       Первое, что Чонгук замечает, это кровь. Она забивается в ноздри, затапливая изнутри багряным, простилающимся следом за некогда белоснежными лапами Тэхёна, чей взгляд моментально находит его с порога.       Омега выпускает из рук омытый им нож и в поражённом безмолвии вбирает вернувшегося раньше положенного альфу. Его замершее в оцепенении сознание мимолётно перебирает тысячи причин, зияющих оголёнными тревогой догадками, но запачкавшая мех Тэхёна кровь не позволяет зацепиться ни за одну из них, когда Чонгук наконец срывается с места.       Они встречаются на полпути, когда омега падает на колени перед окровавленным волком. Боль от приземления перекрывает сводящее внутренности волнение и страх от одного взгляда на сочащуюся алым рану вдоль плеча альфы. — Тэхён, что произошло? — шепчет Чонгук дрожащим голосом, не веря в то, что видит.       Его ладонь зависает над кровоточащим ранением, глубину которого не выходит разглядеть из-за слипшейся шерсти и обильно сочащейся крови. Стоит Чонгуку осторожно коснуться возле дрожащей рукой, как он чувствует пачкающее пальцы тепло. Запах Тэхёна горчит сквозь тревожный испуг омеги и металлический оттенок крови, и сам он только грузно дышит и оседает на измазанном багряным полу, пока Чонгук вбирает его рану и пытается понять, что им делать. — Здесь нет ничего, чем я бы мог тебя залатать, — сбивчиво бормочет омега, взволнованно перебирая варианты, пока сам Тэхён тычется навстречу его измазанной в крови ладони и приглушённо сипит.       Это и подталкивает к действиям, вынуждая подняться и поспешить к двери несмотря на взволнованный скулёж внутреннего волка, молящего не оставлять альфу. — Обратись и промой рану, пока я не вернусь, — бросает он и даже не удостоверивается, что Тэхён послушался, когда выбегает на улицу в одной дублёнке нараспашку.       Окутавший горы мороз не холодит так, как волнение и голый страх за оставшегося в доме с открытой раной альфу. Чонгук даже не думает о том, откуда она и почему Тэхён заявился домой, к нему, а не обратился за помощью и не попытался первым делом рассказать о произошедшем с ним совету или кому-то из соплеменников.       Всё, о чём он может думать, это о необходимости помочь и остановить кровотечение, лишь бы избежать необратимых последствий.       В лечебнице не оказывается никого, когда он поспешно перепрыгивает лестницу и распахивает дверь, которую никогда не запирают на замок. В этой стае нет привычки что-либо утаивать и закрывать на ключ, и Чонгук пользуется этим, когда набирает бинты и выуживает обезболивающую настойку и мазь, которыми его залечивал Юнги.       Путь обратно проносится как в тумане, пока шаткий взгляд не натыкается на простилающуюся к порогу одного из самых крайних домов алую полосу. Горечь волнения вновь стискивает изнутри, но Чонгук отгоняет пробравший до кончиков оледеневших без варежек пальцев страх и забегает в дом, впитавший своими стенами желчь свежей крови.       Он застаёт уже обратившегося Тэхёна в ванной, к которой ведут сменившие лапы на ступни окровавленные следы. Альфа склонился над раковиной, уже измазанной алым, и промывает вспоротое плечо. В человеческом облике, без мешающейся шерсти замерший на пороге Чонгук может различить запятнавшие кожу раны. Одного взволнованного взгляда округлённых глаз достаточно, чтобы понять — они были оставлены ничем иным, кроме как клыками.       Омега хочет спросить, что произошло и с кем Тэхён столкнулся, но срывается к нему до того, как может попытаться выдавить из себя хоть слово. Бинты и колбы с лекарственными мазями едва не падают из дрожащих рук, но Чонгук заставляет себя успокоиться и сосредоточиться на том, чтобы помочь. Долгие годы он провёл, подменяв лекаря его родной стаи, и чего только не успел повидать у неё на подмоге.       То, что сейчас ранен Тэхён, не должно встать на пути его умения остановить кровотечение и перевязать повреждённое плечо. — Если будет больно, — говорит омега с твёрдостью, которую не чувствует, когда протягивает Тэхёну полотенце, чтобы тот мог сдержать болезненный крик.       Некоторые альфы в его родной стае на это отмахивались и воротили нос, только чтобы позже захлёбываться собственной жгучей агонией. Тэхён же безропотно принимает полотенце и использует его как кляп, поворачиваясь к омеге плечом и отнимая от раны уже успевшую пропитаться алым ткань.       Набранная ещё по утру вода помогает избавиться от запятнавшей предплечье крови, прежде чем Чонгук прижимает марлю к очагу раны и надавливает, лишь бы остановить кровотечение. Тэхён болезненно шипит, отворачиваясь и до побеления костяшек цепляясь за раковину, и омега заламывает брови, когда обеспокоенно вбирает обострённую линию челюсти, стискивающую полотенце.       Ему так хочется помочь и забрать хоть немного той боли, что обжигает сейчас плечо альфы, и запоздало Чонгук пробует смягчить свой запах так, как прежде делал с ним Тэхён. Кажется, это помогает. Альфа начинает дышать глубже и размеренней, уловив успокаивающие феромоны в ставшем нежнее цветочном запахе, который вытесняет собой кровь, волнение и страх из-под исписанной алым кожи.       Сам Чонгук тоже пользуется минутной передышкой, за которую не перестаёт надавливать на рану в стремлении перекрыть кровотечение, и подаётся чуть ближе, чтобы крепче перехватить плечо альфы. Ему тяжело различить что-то поверх металлического оттенка крови и оголённой кожи Тэхёна, но когда омега принюхивается, то запоздало улавливает до жгучих мурашек знакомый запах.       Словно уличивший его безмолвное осознание альфа поворачивает к нему голову в то же мгновение, когда Чонгук отстраняется, до последнего не веря своему нюху.       Одного взгляда в глаза Тэхёна достаточно, чтобы стереть любое его сомнение.       Рану на плече альфы оставил лесной волк.       В горле спирает от осознания, что это могла быть стычка на границе, а значит — кто-то из родной стаи Чонгука выискивал вдоль территории горной. Возможно, даже пытался пробраться к поселению, если бы не строгий режим патруля и не Тэхён, на которого по воле случая наткнулся волк из враждебной тому стаи.       Чонгук моментально отводит взгляд туда, где осторожно убирает местами пропитавшуюся кровью марлю, и осматривает рану. Она не такая глубокая, как могло показаться на первый взгляд, но омега всё равно повторно промывает её и как можно аккуратнее наносит заживляющую мазь. Его губы сочувствующе поджимаются оттого, как напрягается Тэхён в ответ на малейшее касание вспоротого клыками плеча.       Он отступает и вытирает кровь альфы со своих рук, стоит ему сделать тугую перевязку. Тэхён осматривает стиснувшие его плечо бинты и пробует поднять руку, тут же морщась от боли, искрами разлившейся вниз по предплечью и к груди.       Их взгляды вновь встречаются, когда альфа поворачивается к Чонгуку, взволнованно заломившему пальцы от всё ещё оставшегося на Тэхёне запаха, который уже встречал прежде.       Омега не знает, что сказать, потому что понимает, что Тэхён знает, что столкнулся с волком из его родной стаи. Ни одно поселение лесных волков не расположено так близко к горам и ни одна лесная стая так не заинтересована в территории этой, как та, из которой сбежал Чонгук.       Даже сквозь сиплый скулёж внутреннего омеги, просящего податься к Тэхёну, успокоить его и перекрыть тревогу ранения и кровавого столкновения, Чонгук находит в себе силы только на нерешительный шёпот. — Тэхён... — Тэхён!       Его и без того тихий голос, поданный столь взволнованно, обрывается хлопком двери и поспешными шагами, доносящимися из прихожей.       Тэхён с Чонгуком не успевают обмолвиться и словом, прежде чем несколько волков врываются в дом следом за окровавленными следами. Среди них вышедший навстречу вслед за альфой Чонгук замечает пару знакомых лиц из тех, кто подсаживался к ним за ужином, и даже заседающих в совете. Окликнувший альфу Сокджин первым подавляет шок от пропитавшей половицы крови и порывается к брату, осматривая его перевязанное плечо. Запоздало он цепляется взволнованным взглядом за замершего в дверях ванны Чонгука. Оставшейся на рукавах его свитера крови достаточно, чтобы понять, что тот перебинтовал Тэхёна вместо Юнги, который наверняка и не подозревает о случившемся.       Замерший у ванной Чонгук обегает растревоженным взглядом собравшихся в доме и ёжится, обнимая себя же и пятясь к стене. Поверх осевшего в доме оттенка свежепролитой крови воздух вокруг затопляет горчащее напряжение, от которого опасливо поджимаются плечи. Входная дверь в спешке так и не была закрыта, и мороз просачивается в дом, вынуждая забиться подальше от накала несмотря на понимание, что враждебность горных волков направлена не на него. — Больно? — спрашивает Сокджин, когда протягивает брату плед и помогает укрыть им забинтованное плечо.       Испуганный голос Чимина, ворвавшегося в их с Намджуном дом со словами, что на участке патруля Тэхёна вместо самого альфы он нашёл только пролитую кровь, всё ещё стоит в голове встревоженным набатом. Омега патрулировал вместе с ним и потому, стоило им с Тэхёном разделиться в пользу обхода как можно большего участка границы, сорвался доложить о стычке, которую упустил.       Услышав о столкновении на границе, вожак вместе с Намджуном и остальными не отправившимися этой ночью на патрулирование волками направился к месту столкновения, а Чимина, Сокджина и нескольких приближенных из совета послал в дом пострадавшего альфы.       Почему-то Тэхён не явился доложить о произошедшем сам и даже не направился в лазарет или на порог старшего брата, рискуя как своей жизнью, так и безопасностью стаи, которую не известил о случившемся. Сокджин слишком поражён произошедшим и облегчён несерьёзностью последствий столкновения Тэхёна с чужаком, посмевшим посягнуть на их территорию, чтобы отчитать его за это. — Рана не глубокая, — подаёт голос Чонгук до того, как альфа может даже попытаться ответить на вопрос брата сам. Взгляд Сокджина моментально взлетает к нему, но старший омега кажется благодарным за то, что он был рядом, чтобы оказать Тэхёну помощь. — Я промыл её и нанёс лечебную мазь перед тем, как закрепить повязкой. — Где ты взял бинты и лекарства?       Взгляд Чонгука перемещается с тепло улыбнувшегося ему в благодарности Сокджина на бету, который присутствовал на заседании совета во время его слушания и высказался против того, чтобы в преддверии зимы обременить стаю ещё одним голодным ртом.       Правая рука вожака смотрит на него с прищуром, слишком напоминающим пренебрежительное недоверие, с которым Чонгук столкнулся в лице Хёншика. Только сейчас он понимает, что ворвался в лазарет и без спроса взял принадлежащие горной стае лекарства, не думая ни о чём, кроме оставшегося в доме с открытым ранением Тэхёна.       Осознавая свою ошибку, которую он поклялся не совершать, когда Джиён позволил ему задержаться на своей территории, Чонгук инстинктивно прячет задрожавшие руки за спиной. Заблестевшие глаза опускаются в пол от вины и страха, что его накажут за то, что он снова взял без спроса и посмел посягнуть на собственность приютившей его стаи, и после выдворят за границу на растерзание холоду вступающей в свои права зимы.       Чонгук опять наступил на те же грабли в ослепившем стремлении помочь, сделать как лучше. Жуткий испуг отравляет его запах и удушающей пеленой слёз подступает к горлу, не позволяя объясниться сквозь сковавшую всё его зажавшееся в страхе тело дрожь.       Этого и не требуется. Стоит Тэхёну уловить горечь парализовавшего его испуга, как альфа встаёт между забившимся к стене Чонгуком и намеревавшемся выпытать ответ членом совета с предупреждающим оскалом. Зарождающийся рокот встревоженной стычкой с чужаком сущности непременно вырвался бы из горла, если бы не перекрывший его предупреждающий рык голос Сокджина, который вступается за лесного омегу следом за братом. — Какое это имеет значение? — хмурится он, когда привлекает к себе внимание беты. — Он воспользовался ими, чтобы помочь Тэхёну, и наверняка спас его от худшего исхода. Последнее, что должно волновать нас сейчас, это исцеление нашими лекарствами члена нашей же стаи.       Мужчина поджимает губы, недовольный тем, что его ткнули носом в неуместность выяснения столь мизерных деталей, когда есть проблема куда значительнее — попытавшийся вторгнуться к ним чужак. Об этом, кажется, вспоминают и остальные волки, к которым Сокджин поворачивается спиной, когда вновь обращается к младшему брату. — Джиён с Намджуном отправились к месту, где ты столкнулся с чужаком, — говорит он, возвращаясь к тому, зачем они ворвались к ним с такой срочностью. — Что там произошло?       Бросая взгляд на скрывшегося за его спиной подальше от враждебности беты Чонгука, Тэхён силой выдыхает и ведёт плечом. Только бы скинуть скопившуюся под укрытой пледом кожей боль. — Он выискивал что-то у самой границы, в считанных метрах, — отвечает альфа ровно и тихо, обегая взглядом всех членов своей стаи, собравшихся в гостиной. — Я не позволил ему пересечь её.       Чонгук закусывает дрожащие губы, смотря на затылок оборвавшего затаённую твёрдость своего голоса альфы. Его слова могут значить что угодно. От осознания, что необратимо пострадать в столкновении мог сам Тэхён, под сердцем растекается обнажённый испуг.       Однако Чимин не нашёл никого в окружении пролитой крови, а алые следы петляючи скрылись за пределами территории, уводя к подножью гор там, где расположено ближайшее поселение. Оно принадлежит никому иному, кроме как враждебной стае, которая не раз пробовала преступить их границы в стремлении присвоить себе их добычу и сместить свои владения севернее, подальше от разрастающихся поселений людей.       Даже если сам Тэхён пострадал не так сильно, как посягнувший на неприкосновенность чужой территории волк, исхода это не меняет.             Это могла быть только одна стая.       Родная стая Чонгука.       Косящиеся на него взгляды горных волков вынуждают зажато попятиться подальше от обвинения, безмолвной тяжестью давящего на плечи. Даже Сокджин, кажется, думает о том же, когда бросает на Чонгука мимолётный взгляд, прежде чем обратиться к своим соплеменникам. — Когда будет ясно, что угроза миновала, мы созовём совет и разберёмся с этим на свежую голову. Сейчас нужно дождаться возвращения вожака, — твёрдо говорит омега, оглядывая остальных и дожидаясь кивков безмолвного согласия.       В глубине наступившей ночи ещё слишком мало известно, чтобы делать громкие заявления. Даже с неоспоримым запахом, оставшимся там, где вспороли плечо Тэхёна клыки, стоит повременить с обвинениями, которые могут не оправдаться при свете дня.       Это мнение разделяют и остальные горные волки, когда покидают дом и желают Тэхёну скорейшего восстановления. Только Сокджин и Чимин задерживаются дольше остальных, чтобы помочь избавиться от запачкавшей половицы крови и выветрить её едкий запах из и без того пропитанного тревожным напряжением дома. — Отдыхай. Я попрошу освободить тебя от патруля, но завтра в любом случае придётся встретиться с Джиёном и объясниться. В том числе за то, почему ты не сообщил ему о произошедшем сам, — подчёркивает Сокджин, когда вглядывается в глаза брата.       Тот примирительно кивает и позволяет втянуть себя в осторожные, но оттого не менее искренние в своём напрасном волнении объятия, прежде чем проводить задержавшегося Сокджина. Они с Чимином прощаются на пороге, и Тэхёну приходится в который раз заверить обоих омег в том, что он в порядке и не нуждается в излишней помощи, пока оставшийся в глубине дома Чонгук разбирается с забытым в переполохе ужином.       Только когда дверь закрывается, перекрывая поток леденящего воздуха, забравшегося в каждый уголок некогда натопленного дома, Тэхён выдыхает и возвращает своё рассеянное потерей крови внимание на копошащегося на кухне омегу. — Ты приготовил ужин.       Застигнутый врасплох голос альфы кажется таким мягким и тронутым, что раскладывающий еду Чонгук замирает над выуженным им из тлеющего камина котлом. Его аппетит окончательно пропал от пережитого волнения, но Тэхёну с его раной и пропущенным ужином точно не помешает подкрепиться.       Он пододвигает наполненную тарелку с дымящейся похлёбкой к замершему альфе и позволяет робкой улыбке пробраться на губы. Тэхён не может не чувствовать запах ароматного мяса, постепенно наполняющего дом, но вопреки урчащему желудку альфа огибает стол и подходит к Чонгуку, чтобы взять его руки в свои. — Как ты?       Омега опускает голову на обеспокоенный мягкий голос, борясь с желанием сказать, что это он должен спрашивать у Тэхёна, как тот себя чувствует. Только альфа не упустил то, как испугал его вопрос про взятые без спросу лекарства, и вступился, уже в который раз, а теперь проверяет, в порядке ли он.       Не считая пережитого испуга и холода, вынудившего закутаться в заляпанный кровью свитер, Чонгук чувствует себя спокойней теперь, когда Тэхён рядом. Держит его руки в своих и смотрит так беспокойно и нежно, что встревоженное сердце удар пропускает в груди. — Бывало и получше, — вторит мягкости голоса альфы Чонгук и отводит взгляд на их руки, когда тот усмехается.       Взгляд Тэхёна следом цепляется за окровавленные рукава, из-под которых виднеются лёгшие в его ладони пальцы. Омега ёжится, переминаясь с ноги на ногу, но руки не высвобождает, пока сам Тэхён не отстраняется и за чем-то не направляется к нему в комнату.       Чонгук так и остаётся у кухонного стола, пока альфа не возвращается с одеждой взамен его окровавленной. Недовольная складка пролегает меж сведённых к переносице бровей, когда он косится на входную дверь и качает головой. — Они даже не подумали закрыть дверь... Твою комнату всю продуло, — недовольно бормочет альфа, когда вручает Чонгуку вязаную кофту и встречает его взгляд. — Поспишь сегодня у меня, хорошо?       Омега только успевает принять от Тэхёна одежду, так и замирая с ней в руках, и вздёргивает на того тронутый неожиданностью взгляд. — А ты?       Тэхён тоже замирает, встречая словно полные нерешительной надежды бусины глаз. Он списывает их блеск на опаску и пожимает здоровым плечом, на котором держится накинутый на него Сокджином плед. — Мне холод нипочём.       С безмятежной улыбкой, — словно и не было последнего получаса, отравившего шедший столь спокойно вечер, — он возвращается к выставленному на стол ужину и принюхивается, прежде чем оглядеться в поисках второй тарелки. Только уже для омеги.       Принявший свитер Чонгук уходит в ванную, чтобы переодеться и замочить испачканные кровью вещи, в то время как альфа накладывает ужин и ему и сам одевается, сменяя плед на что-то более комфортное и не стискивающее плечо. Оставшаяся от укуса рана напоминает о себе при каждом движении, но перевязка Чонгука значительно облегчила возможные последствия и перекрыла жжение, не дававшее сосредоточиться ни на чём другом.       Прогнавший истерзанного им волка от границы Тэхён даже не подумал, что направляется домой, а не к старшему брату или вожаку. Его просто тянуло, подкошенный кровавой стычкой внутренний волк просился к омеге, чему Тэхён не смог воспротивиться. Не увидел в этом смысла.       Окутанный жгучей агонией ранения, он миновал всё иное на пути домой, к Чонгуку. Его убаюкивающему запаху и заботливым ладоням, чью мягкость альфа успел распробовать и потому нуждался в ней после не оставившего его нетронутым столкновения, отстоявшего их границы.       Даже сейчас, с полными еды тарелками в окутанной их осевшими запахами кухне Тэхён чувствует себя спокойней, чем если бы вернулся в пустой холодный дом, где встретить его было бы некому.       Он не представляет, что делал бы сейчас, не будь рядом Чонгука.       Ему и не нужно. Вышедший из ванной омега встречает его мягкой, чуточку смущённой улыбкой, когда принимает тарелку и садится рядом с опустившимся за стол следом Тэхёном. Тот хочет было потянуться к приборам, выложенным на другой конец стола, но болезненно шипит, стоит ему забыть про плечо и поднять не ту руку.       Омега тут же поднимается и берёт ложки и палочки, пока сам Тэхён оседает на стуле и накрывает стиснутое повязкой плечо, свешивая голову. — Не двигай рукой так много, — корит Чонгук, когда кладёт перед ним приборы, и с уточняющим взглядом стягивает воротник кофты, чтобы взглянуть на бинты. В том месте, где рана спряталась под марлей, сквозь повязку просочился алый. Омега обеспокоенно поджимает губы. — Сильно болит?       Тэхён моментально качает головой, но накрывает опустившуюся рядом с повязкой руку Чонгука, сжимая в заверении, что всё не так плохо, как может показаться. Плечо и правда не болит, если им не двигать, да и регенерация у него всегда была быстрая.       Пара дней, может, неделя, и от следов клыков останутся разве что рубцы.       Кажется, об этом думает и Чонгук, когда с последним неуверенным взглядом на просочившийся сквозь марлю алый отнимает руку от предплечья Тэхёна и возвращается к своей тарелке с выдохом пророненных тихо слов. — Шрамы украшают альф.       Так считали в его стае, столько, сколько он себя помнит. Чонгук смотрит на свои зарубцевавшиеся руки, вспоминает исполосованную спину, усыпанную следами обрушившейся на него жестокости, и зажмуривается.       Он не альфа, и он ими изуродован.       И без того слабый аппетит, навеянный запахом ужина, встаёт поперёк горла с вновь пробравшимся к гортани горьким комком. Чонгук чувствует взгляд альфы на своём лице, чувствует мелькающее там сочувствие, неизменную нежность, к которой всё ещё привыкает. Внутренний омега тянется ей навстречу, просит податься ближе и укутаться подальше от этих пагубных мыслей. Хочет спрятаться в Тэхёне от всего, что причиняет хоть малейшую боль. Только и сам альфа вспарывает Чонгука каждым своим касанием, мягким словом и нежностью взглядов, не догадываясь о том, как бесповоротно привязывает омегу к себе.       Даже сейчас, в окружении рябины и тихого заботливого голоса, Чонгук не хочет расставаться с ним на ночь. Разойтись по комнатам так, словно и не было проведённой вместе течки. Словно его сущность не просится к Тэхёну, в его руки и крепкие объятия, способные забрать последние тревоги из его заломанных пальцев.       Тэхён предложил ему переночевать в своей кровати, которой не коснулся пробравшийся в дом мороз, в то время как сам останется в занятой Чонгуком спальне. Будь тот чуточку смелее, то попросил бы Тэхёна задержаться и уснуть вместе с ним, разделив тепло постели на двоих.       Будь Чонгук чуточку смелее, то не отложил бы ложку после пары зачерпываний с заверениями, что не сильно голоден и лучше пойдёт отсыпаться, чего желает и вымотавшемуся альфе.       Отложивший ужин Тэхён провожает его до комнаты, в которой Чонгук ещё прежде ни разу не бывал. Она не сильно отличается от занятой им спальни, только превосходит её в размерах. Расположившаяся подле окна постель кажется больше и уютней, но, возможно, дело в пропитавшей всё здесь рябине, которую омега чувствует каждой клеточкой своего тела.       Она забирается вверх по пальцам, проскальзывает под кожу и оседает на стенках его сердца. То начинает биться с новой силой, отскакивая от рёбер, когда Чонгук оборачивается к замершему в дверях Тэхёну. Альфа смотрит на него с чем-то очень похожим на сокровенную тягу в сверкающем полумраком взгляде, и это вынуждает замереть у постели в затаённом звоне тихого голоса. — Спокойной ночи, Тэ.       Улыбка, которую ему дарит Тэхён, болезненной хваткой сводит где-то в груди. Там же, где засело и отказывается отпускать рвение, тянущее следом за альфой, без которого Чонгук не хочет засыпать.       Последние ночи он провёл под его боком, в трепетных объятиях, которым пробует уподобиться, когда забирается под пуховое одеяло и подтягивает колени к груди, утыкаясь носом в пропахшую Тэхёном подушку. Этого почти достаточно, чтобы представить, что засыпает Чонгук вместе с ним.       Даже запоздало раздавшиеся за прикрытой дверью спальни шаги не тревожат так, как тревожит сердце омеги закравшаяся в самую его душу рябина.

***

      За окном главного здания совета сгущаются облака, слишком напоминающие тучи. Ожидающий освобождения вожака Тэхён обеспокоенно косится на небо сквозь изрисованное инеем стекло и разминает шею в попытке стряхнуть засевшее под сердцем волнение.       Неимоверно хочется уйти отсюда, а не дожидаться окончания заседания, после которого вожак изъявил желание увидеться с ним, но альфа остаётся на месте, нервно сжимая и разжимая пальцы. Тревожность затапливает изнутри по мере того, как темнеет и без того окутанное мраком небо, за исключением проблесков пока ещё далёких молний. Они вот-вот проберутся вверх по горам и затопят собой поселение, и Тэхёну нужно вернуться домой до того, как они накроют оставшегося в доме омегу парализующим страхом.       Его терпение стремительно иссякает, но стоит мысли сорваться в сторону дома несмотря на обязательства перед Джиёном осесть во встревоженном сознании, как двери главного зала распахиваются. Проходящие мимо члены совета приветствуют Тэхёна, будь то махом руки или кивком, но альфа всё равно чувствует отдающее серьёзностью их взглядов напряжение.       Оно отчасти отпускает, помогая вдохнуть полной грудью, когда в дверях появляется Намджун. Дождавшийся, пока остальные члены совета покинут зал, Тэхён посылает старшему альфе короткую улыбку, прежде чем ступить туда, где его ожидает вожак.       Джиён встречает альфу не за возвышенным креслом во главе стола, которое располагает к ощутимому расколу в положении слушающего и слушаемого. Он поднимается Тэхёну навстречу, однако это не отнимает от серьёзности лица вожака, как и от предосторожности в настрое младшего альфы. — Думаю, ты догадываешься, о чём шла речь на сегодняшнем созыве.       Вожак не петляет вокруг да около, прячась за привычными некоторым членам совета подводками. Его проницательный взгляд вынуждает сжать пальцы и кивнуть в молчаливом согласии. Джиён долгое мгновение не отрывает глаз от лица Тэхёна и запоздало вздыхает, теряя чрезмерную натяжённость плеч и остроту взора. — В связи с событиями вчерашнего вечера мы усилили патруль, к которому ты вернёшься, как только заживёт твоё плечо, — говорит главный альфа и кивает на мелькающий из-под воротника Тэхёна бинт. Его глаза задерживаются на свидетельстве вчерашнего столкновения, всполошившего всю стаю, прежде чем вернуться к лицу младшего альфы. — Это был не первый раз, когда нашу границу пытались пересечь, и я не настолько наивен, чтобы полагать, что он будет последним. Наша территория и ресурсы слишком заманчивы для посторонних. Однако что сбивает меня с толку, так это то, что рассказал о случившемся не ты.       Тэхён борется с желанием отвести взгляд и до боли, что отзывается в плече, сжимает переплетённые пальцы. Однако не успевает он сказать хоть слово в своё оправдание, которое продумывал перед встречей с вожаком, как голос того раздаётся вновь. — Я вступился за тебя перед советом, потому что знаю, что твоё молчание укрыло случившееся на границе неосознанно и твоя рана встала у этого на пути. Чимин вовремя передал вести, и нам удалось среагировать, прежде чем брешью в охране мог воспользоваться кто-то другой, но Тэхён... Ты прекрасно знаешь, что стоит на кону. Мы не можем позволить себе терять бдительность, — Джиён качает головой, когда обегает его взглядом. — Я уже говорил тебе об этом, но, кажется, моя просьба прошла сквозь тебя.       Тэхён пересекается взглядом с сидящим поодаль Намджуном, пусть и не рассчитывает найти в нём поддержки, когда и сам понимает свою провинность. Намджун коротко качает головой и отводит взгляд на отца, который со вздохом подходит к окутанному морозным инеем окну.       На затяжное мгновение Джиён устремляет взгляд туда, где раскаты подбирающихся всё ближе молний рассекают небо, прежде чем вернуться к Тэхёну. В его глазах читается просьба, своей искренностью отделяющая от указов, которые главный альфа раздал бы любому другому волку своей стаи.       Слишком близко к сердцу он держит оставшихся без родителей волчат, забота о которых легла на семью вожака после возвращения их матери к людям. Слишком сильно мужчина к ним привязан, но даже это не позволяет спустить оплошность, которая могла поставить под угрозу всю стаю, одному из них с рук. — Я не считаю Чонгука причастным к тому, что произошло, пусть столь громкое предположение и прозвучало в этих стенах сегодня. Но если выбор встанет между ним и нашей стаей, её безопасностью и благополучием, я не усомнюсь в своём ответе.       Взгляд вожака остужает, вынуждая внутреннего альфу склониться и притупить осаждённые глаза. Приглушённо раздавшийся за окном раскат грома буравит изнутри вместе с вопросом, который Тэхён предугадывает за мгновение до того, как Джиён его задаёт. — Уверен ли в своём выборе ты?       Шумный выдох оседает в протяжённом зале, когда он прикрывает веки и сглатывает, чувствуя, как два взгляда близких ему людей пробираются во встревоженную душу и затапливают её виной. Она вызвана не столько сожалением о совершённом бессознательно проступке, сколько осознанием, что уверенность Тэхёна дрогнула, стоило ему впервые коснуться окутанной трепетом лилий кожи. — Я бы ни за что не поставил под угрозу нашу стаю, — отвечает он, и это правда. Никогда альфа бы сознательно не поставил под угрозу благополучие соплеменников и сожалеет о том, что лишился бдительности прошедшей ночью. Однако совершить выбор ему не даётся.       Дрогнувший голос Тэхёна перекрывает очередной громовой раскат, только распаляющий его тревогу. Она переполняет до сжатых напряжённых кулаков, которые альфа прячет за спиной, потому что даже чувство вины отступает против неуверенности в собственном выборе.       Тэхён не может быть уверен ни в чём, когда вместо провинности перед своим же главным альфой думает об оставшемся дома Чонгуке, который не выносит грозу. Это всё, на чём может сосредоточиться его взволнованно рябящая сущность.       Она запоздало откликается на слова, которые Тэхён не позволял себе предрекать в надежде, что главный альфа пойдёт ему навстречу. — Этот лёд тонок, Тэхён. Пожалуйста, не дай себе провалиться. Иначе за тобой рискуем последовать все мы.       Мягкость голоса вожака не скрывает настоятельности тихо озвученной просьбы. Тэхён не знает, сколько шансов у него осталось, прежде чем терпение пошедшего навстречу Джиёна иссякнет. Успокоение приносит лишь понимание, что тот ни за что бы не ограничился столь малой мерой, будь он уверен в причастности лесного волка к покушению на целостность их территории.       Тэхён ни на мгновение не усомнился в том, что Чонгук не мог быть связан с попыткой пересечь их границу членом стаи, из которой омега сбежал с едва не лишившими его жизни ранами. То, что вожак с ним в этом согласен, снимает давивший на плечи с прошедшей ночи груз, но Тэхён знает, что вернуться тот может в любое мгновение.       Вчерашнее столкновение стало первым за долгие месяцы, и у них не осталось роскоши выбора, который позволил ему главный альфа. Если на кону будет существование их стаи и неприкосновенность каждого из горных волков, ему придётся дать отпор, каким бы кровавым тот ни был.       Прошлой ночью Тэхён отделался уязвлённым плечом, но в следующий раз удача может обойти его стороной. Тогда-то и придётся совершить выбор между тем, кому принадлежит его верность.       Тэхён задавливает эту мысль вслед за кивком, которым вожак отпускает его, прежде чем непогода окончательно разыграется и запрёт их в здании совета, а не дома, куда после долгого обременённого вечера тянутся они все.       Слова вожака кружат в голове, пока обратившийся альфа преодолевает путь от здания совета до дома сквозь пролившийся с омрачённого неба град. В обличие волка он добирается до порога в разы быстрее, а непогода болезненным холодом не сковывает уязвимую кожу, сходя с его густой шкуры. Пусть разразившаяся в полной мере гроза и стискивает волнением никогда не боявшегося грома Тэхёна, виной этому не страх перед стихией, нет. Тэхён боится за оставшегося дома одного омегу, для которого каждый раскат подобен жутким воспоминаниям ночи, оставившей в раздробленном сердце смоль неизлечимого следа.       Он захлопывает за собой дверь, как только перешагивает порог, оставляя за ним разразившуюся в небе белой вспышкой молнию. Бьющий по плотным стёклам град перекрывает учащённый стук сердца, отягощённого волнением за Чонгука, которого альфа не находит там же, где и в прошлый раз.       Теряющий себя от волнения Тэхён последним оплотом надежды порывается в свою комнату и выдыхает с мимолётным облегчением, когда обнаруживает то, что искал — омегу, свернувшегося в маленький клубок на его кровати. Он не медлит, как позволил себе затянуть в поражённом бездействии в прошлый раз, и запрыгивает на кровать, скуля и привлекая к себе внимание Чонгука, к которому тычется мокрым носом.       Подрагивающая рука находит его мех и путает в нём пальцы, стоит разлепившему зажмуренные веки омеге податься навстречу сквозь дрожь сковавшего рёбра страха. Он облегчённо всхлипывает от близости вернувшегося к нему Тэхёна, но даже теплота тела альфы не перекрывает желчью подобравшуюся к гландам истерику. — Обратись, пожалуйста, — дрожащим шёпотом молит Чонгук сквозь сдавивший горло плач и даже не успевает осознать ускользнувший из-под его ладони жар, как очередной раскат пробирает по вцепившиеся в покрывало кончики пальцев.       Он зажимается и закрывает уши, жмуря влажные от слёз веки, пока спрыгнувший с постели альфа обращается и поспешно подхватывает первую попавшуюся под руки одежду. Его взгляд не покидает сжавшегося всем телом Чонгука, пытающегося сделать себя как можно меньше. Альфа Тэхёна сходит с ума от нужды уберечь его и закрыть от грозы, которая каждым бликом молнии сдавливает изведённое страхом сердце.       Забираясь на кровать, он прижимает плачущего омегу к себе и прячет его лицо в своей шее, подальше от просачивающейся сквозь зашторенные окна грозы. Кожа к коже, Чонгук тычется покрасневшим от слёз носом в его запаховую железу в погоне за успокаивающими феромонами, которые Тэхён намеренно источает, обнимая дрожащее, льнущее к нему за защитой тело и загораживая от окутавшего ночное небо грома.       Влажные всхлипы теряются в его шее, когда альфа накрывает их обоих покрывалом и утыкается губами в раковину уха, запуская пальцы в волосы закутавшегося в него Чонгука, лишь бы унять сковавшую того дрожь. Он жадно тянет омрачённый испугом, но всё равно такой нежный и ставший родным запах лилий, и перекрывает грозовые раскаты убаюкивающим шёпотом, что рвётся из самого сердца. — Я здесь, я рядом, — шепчет альфа прямо на ушко, ближе прижимая Чонгука к своей груди по мере того, как тот перестаёт вздрагивать с каждым всхлипом, что сотрясает его окаймлённое истерикой тело.       Медленно, но верно омега успокаивается и оседает в его объятиях. Даже боль в плече не может встать на пути пробравшего Тэхёна облегчения, которое сменяет испуг и в цветочном запахе, мгновения назад разившем страхом.       Тэхён ближе притягивает убаюканного его близостью омегу и утыкается губами во влажный от пророненных слёз висок, пряча там обещание, которое не даст себе не сдержать. — Я не позволю ничему причинить тебе боль.       Раздавшийся вместе с шёпотом раскат грома не перекрывает неприступную уверенность его голоса. В том обнажённой непогодой честностью пробивается выбор, который Тэхён, сам того не осознавая, совершил, стоило ему познать теплоту доверившегося в его объятия сердца.       Слишком долго оно страдало в одиночестве. Даже сказанные вожаком слова не могут заглушить желание взять это сердце в свои ладони и прижать к груди, в которой необратимо поселилась нежность лилий, закравшихся в самую душу.