Безмолвные картины

Организовывать масштабные выставки, довольно тяжелое событие, выматывающее. От ожидания этого момента не возможно сидеть сложа руки, Хван постоянно что-то ищет, что-то делает. Например, выбирает помещение, которое подойдет по объему и внешнему виду; выбирает персонал, что будет помогать, а не висеть ненужным грузом. Хотя, это, можно сказать, уже сделано, ведь выставки уже были не раз и не два, поэтому связи у Хвана были; выбор побочных художников, чьи картины так же будут на выставке. Да, не так важно и нужно для Хенджина, но помощь новичкам необходима. Помочь им показать себя и свое творчество довольно интересное дело. Была и другая причина, но её художник не имел желания озвучивать. На выставке было множество картин Хвана, но были и те, которые он не мог показать кому-то. Хенджину было больно даже думать о том, что ему придётся показывать их на всеобщее обозрение. Они были более личны, чем просто квртины. Он мог бы проигнорировать свои чувства и выставить их, ведь они были прекрасны и таких картин от творца еще не видели, это могло бы вызвать волну новых людей, которые хотели бы посмотреть на них, но нет, Хенджин не может позволить этому случиться. Хван понимает, что так не может продолжаться. Он спорит сам с собой о том, что пора бы отпустить и двигаться дальше, а не загонять себя в огромную яму, из которой как не пытайся — не вылезешь.

Как мы можем увидеть спор Хван проигрывать.

<flatback>

Вновь эта картина: открытое окно, из которого слышно шелест листьев, что совсем скоро пожелтеют, потеряют свою живость и упадут на землю, укрывая её; прохладный утренний ветерок, прокрадывался домой и щекотал чувствительную кожу парня; плейлист, прослушанный до дыр, давал какую-то атмосферу, тихонько играя на фоне. Пять часов утра, обыкновенное время для творца и его вдохновения. Парень сидит перед холстом, тихонько качая ногой в такт тихой музыки, закусывая нижнюю губу и иногда хмуря брови, задумываясь о следующих действиях, глаза за стеклами очков с прозрачной оправой иногда щурятся, как-будто даже в очках плохо видно, а может и вовсе Хван пытается рассмотреть чуть больше, чем можно. Холст уже играет непонятными разноцветными кляксами, по которым еще нельзя понять, что появиться после завершения картины. Кисточка меж пальцев сама ведет по холсту и хочет заполнить пустующие места, да показать более четкие линии. Но тихий щелчок двери отвлекает всё, отпугивает ветерок и останавливает кисть, заставляя встать творца и отложить все одновременно с этим пытаясь не потерять мысль. Тихонько шагает в сторону коридора. Хван, в запачканной домашней футболке с потертым принтом какой-то совсем глупой и даже дурацкой собачонкой, такими же грязными руками, в домашних штанах и с босыми ногами, подходит к коридору. Было ожидаемо увидеть Бан Чана, секретаря Хенджина, что помогает во всем. Сейчас горячий кофе из круглосуточного рядом и небольшой пакетик в руках мужчины, а во все остальное время подготовками к приближающейся выставке. Хенджин отбирает у Чана маленький пакетик, заглядывая внутрь и улыбаясь совсем чуть-чуть, одними уголками губ, забирает и два стакана кофе, ловя добрый взгляд и задерживаясь на нем лишь на секунду, а после разворачивается к спиной и снова тихо уходит обратно в комнату. — Я сейчас рисую. — отдаляющийся Хенджин все-таки решил подать голос и что-то сказать секретарю, — И да, спасибо тебе. Чан улыбается, задерживаясь взглядом на удаляющуюся спину, а после, наконец, полностью разувается и скидывает с себя ветровку, что так преданно пыталась сохранить тепло хозяина. Проходит совсем тихо — привычка так ходить, ведь художник не любит шум. Жалуется, что мешает и легко отвлекает от чего-то. Бан заходит в незакрытую комнату, которая приветствует его легкой свежестью и запахом краски; парнем, что уже сидит перед холстом, взявшись за кисть, выводит какие-то линии, картина эта жутко завораживает, но Бан отвлекается от неё и идет к небольшому диванчику желтого цвета, стоящему вдоль стены, на который Чан садится и ждет еще минут десять. Художник отвлекается — голодный с утра желудок поборол его. Встает со стула, а через два шага падает на диван, беря со стола кофе и свежую булочку. — Вкусные? — задает незамысловатый вопрос и тянется за второй. — Мгм. — запивает кофе и поворачивается к Чану — Так ты из-за чего так рано пришел? Не часто ты тут так рано появляешься. — Мне в ближайшие дни нужно будет посчитать сколько всего картин и предоставить их в студию. Я нашел людей которые разместят их. — И поэтому ты приехал в шестом часу утра ко мне домой, зная, что меня очень сложно разбудить, гениально, — прыская от смешка, он снова кусает булочку, медленно жует её, а после говорит. — Думаю, я позже посчитаю и свои новые работы и еще добавлю несколько старых. — Хочешь показать портреты? — говорит Чан, запивая булочку кофе, и поворачивается в сторону Хенджина, тот в свою очередь нахмурил брови и уставился на пол. — Нет, у меня нет желания их доставать, а тем более показывать кому-то постороннему. — откладывая весь свой завтрак на стол, уходит к холсту, прислушиваясь к плейлисту и прикрывает глаза, шумно выдыхая воздух.

<flatback>

Присутствовать на последнем дне с более высокопоставленными людьми, которые хотят то ли подлизаться к Хвану, то ли завербовать его к себе, не очень нравится художнику. Хенджину противно становиться от всех этих людей, тем более он выступает в роли галериста и притягивает всё внимание к себе, ему нужно находить надежных, ну, или хотя бы приятных людей для дальнейшего сотрудничества. С людьми, которые в правду ценят искусство и разбираются в нем, Хван с радостью бы вступал в разговор, он так и делал, конечно не всё время, но он пытался как можно больше контактировать с людьми. Социальная батарея кричала и била тревогу, с него хватит, ему нужно больше личного пространства, да меньше людей. Но ему как главному лицу мероприятия нужно было провести на выставке с самого открытия, почти до самого закрытия. Хенджин находился там, слишком долго. Это и правда выматывает. Все эти люди, как вампиры, высасывают все твои силы и желание на что-либо в ближайшее время. В конечном итоге не выдержав, он попрощался и ушел с выставки за час-два до конца, оставив все остальное на своего секретаря. Накинув на себя черный пиджак, вышел на улицу с уже включенными фонарями, что освещали темные улочки; с ледяным ветром, что морозил разгоряченную после душного помещения кожу, вызывая табун мурашек из-за неприятного холода. Руки уже замёрзли, но они ищут отголоски тепла в карманах брюк, Хенджин берет в руку ключи от машины и перебирает их, слушая тихое бремчание ключей. Холод улицы пробирает до костей. Хван поежившись пошел в сторону парковки медленным шагом, осматривая ночной город. Не заметив, как прошло время он был уже на парковке. Достав ключи и открыв машину, художник залезает в неё такую же холодную, как улица, и одинокую, прямо как Хван сейчас. Его не спасает пиджак и обогреватель в машине, который постепенно нагревает воздух. Ему холодно. Душевно? Возможно это так, но он не думает об этом, он просто уезжает к себе домой, где его никто не ждет, лишь постоянный беспорядок в его кабинете, может подсказать, что дом не пустует и в нем живут. Заходя в квартиру, кидает на полку обувь и вешает пиджак на плечики, бесшумно проходит внутрь и по привычке идя в свой кабинет. Ему нужно расслабиться, а расслабляется он в одном случае, когда пишет картины. Он начал рисовать лишь наброски, слабые линии пишут глаза, что навечно впечатались в память художнику, в них была вечная забота и тоска, что бегала в зрачках, она была там с первой их встречи, Хван сразу её заметил, она впилась глубоко в подсознание, может многих она отпугивала и для них же была странной, но Хенджин в ней утопал, был полностью поглащен этим чуством. Они оба нашли свою бесконечность в друг друге, они даже пообещали, что будут рядом несмотря ни на что. И вот, теперь эти глаза смотрят с той же тоской и заботой со страниц блокнота. Но спустя время все же откидывает карандаш и встает из-за стола и выходит на балкон, перед этим включая любимый плейлист. Вдыхая в себя ядовитый дым, что дарит не надолго успокоение, прикрывает глаза и не видит тот знакомый образ перед собой, дым хоть на минуту забирает его с собой, уводя чуть дальше, но не сумеет этот дым выжжеть имя и воспоминания из памяти. Открывает глаза, на автомате смотрит на время и видит 0:00. Давиться своим смешком и поднимает голову. –С днем рождения, Сынмин.– недолгое молчание и Хван опускает голову, смотря на редко проезжающие машины со своего 12 этажа.–Почему же ты не хочешь покинуть мою жизнь? –снова смех и новая затяжка. А ведь Хенджина так не поздравят больше, Ким физически не сможет сделать этого, он мертв.–Понимаешь? Мне настолько тяжело. Я не могу забыть твоих тоскующий глаз и милых губ, что часто радовали меня улыбкой. Без тебя мой мир полон пустоты. Прошу, покинь мою голову. Мысли о тебе меня убивают. Я на краю и если честно — хочу умереть. — Лишь горячие линии слез, дарят какое-то ощущение тепла, но и они остывают так же быстро, как появляются новые. Хван трет глаза и щеки, пытаясь убрать мокрые дорожки, пытается не впасть в итерику, но тут чувствует теплые, большие ладони на своих плечах, что разворачивают к себе и обнимают, гладят запутавшиеся волосы, успокаивают; голос, что стал таким знакомым и родным что-то шепчет, пытается успокоить, вырвать из страшных лап мыслей, лишь этот голос сейчас действует как обезбол. Чан чувствует, как его рубашка слегка мокнет из-за слез Хвана, заставляет того поднять голову, большими пальцами стирает дорожки слез и смотрит таким добрым взглядом, который заставлять ощущать себя комфортно. Хван стоит, смотрит в глаза и плачет, просто плачет, даже не пытается остановиться, ему нужно выплакаться, выплеснуть эти эмоции. Эти же руки, что момент назад стирали слезы, тянут обратно в дом, где намного теплее, чем на улице, держут руку так крепко, даря необходимое тепло.

Хенджин сможет отпустить Ким Сынмина, этого мальчика, что стал музой для Хвана, что стал прекрасным другом и парнем. Именно он все это время преследует Хенджина во снах.