услышь мою любовь

      Это происходит морозной зимой, когда снег пуховым одеялом осел на дороги и все поверхности, холодный ветер неприятно кусает за щёки и заставляет кутаться в теплую шерсть шарфа носом или прятать замёрзшие пальцы в рукавах пуховика.       Морозной зимой и непривычно ранним, тёмным февральским утром, когда шестнадцатилетний Юнги оказывается на перепутье двух судеб, в подростковом возрасте оказавшись в серьёзнейшей аварии, когда на встречной полосе мужчина теряет управление над темно-зелёной Субару и влетает в их машину, напрочь сбивая ее с дороги.       Юнги не помнит что именно происходило после, за исключением криков снаружи и сине-красных огней машины скорой помощи.       Последнего, что он смог разглядеть в своей жизни.       Тогда, морозным февральским утром, шестнадцатилетний Мин Юнги лишился матери, а вместе с ней и зрения.

***

      Юнги гладит подушечками пальцев холодные клавиши инструмента, облизывает пересохшие и искусанные губы и с грохотом захлопывает крышку пианино, тяжело выдыхая.       — Перестань вести себя, как школьница! — голос Чонгука, его друга, звучит осуждающе и недовольно. Парень стоит напротив Юнги, скрещивает руки на груди и глядит с такой обидой, будто Мин может разглядеть её. — Тебе в кои-то веки выпал невероятный шанс, а ты упускаешь его… почему? Потому что — что?!       — Тебе этого не понять, — бурчит Юнги. — Это слишком большая ответственность, я не хочу потом краснеть и оправдываться за то, что у меня не получилось.       — Но ты даже не пытался! — стоит на своем младший.       — На кой чёрт вообще писать музыку для человека, который не слышит?! — выходит из себя Юнги, хлопая ладонью по крышке. — У меня не помощь нуждающимся, я не собираюсь тратить время впустую, чтобы какой-то инвалид преисполнился в своём познании и подрыгался под мою музыку, не понимая ни мелодии, ни её смысла!       — Но ты тоже… — Чон осекается, видя как ладонь Юнги сжимается в кулак. — Господи, хён, я не это имел в виду…       — Убирайся, Чонгук, — устало шепчет Юнги, перемещая руку на горячий лоб и закрывая глаза. — Я не хочу разговаривать с тобой, окей? Я хочу тишины и врезать тебе, поэтому очень прошу тебя — уйди и не мешайся какое-то время. Я позвоню, если что-то изменится.       Младший виновато опускает плечи, снимает со стула свою куртку и грустно смотрит на поникшего хёна, которого так нелепо обидел.       Дерьмо, он такой хреновый друг.       Погладив напоследок спящего в ногах Холли и тяжело выдохнув, он кладёт на стол свёрнутый лист бумаги и произносит тихое:       — Я оставил письмо Чимина на столе, поэтому, если вдруг ты передумаешь… — он хочет что-то добавить, но хмурится и прощается с другом, завершая его совсем уж тихим: — прости, хён. Я не хотел тебя обидеть или что-то типа того.       И уходит, оставляя Юнги наедине с сопящим псом на ковре и собственными пожирающими неприятными мыслями.       А Мин только слышит в темноте хлопок двери и повороты ключа, которые означают то, что Чонгук окончательно ушёл.       Первое, что чувствует Мин — обиду. Не столько на Чонгука, сколько на всю ситуацию в целом. Младший прав, называя Юнги инвалидом — он таковым является на самом деле, но возвращаться к этому спустя почти пятнадцать лет после аварии так же больно и неприятно, как и в первые сутки.       Юнги помнит боль, помнит страх перед абсолютной темнотой и помнит абсолютное непонимание того, куда делся весь свет. Он помнит, как посчитал, что у него на глазах повязка и как пытался ее снять, в истерике исцарапав лицо ногтями. Он помнит как его оглушили информацией, что видеть он больше не сможет и что надо будет учиться жить заново.       И помнит, как по приезде домой он полчаса сидел на стуле возле пианино и горько плакал, понимая, что играть больше не сможет. Когда пытался вспомнить клавиши, пытался, жал пальцами, слышал не те, будто чужие, звуки и горько кричал, захлёбываясь горячими слезами. А потом, в осознании, что не сможет увидеть нотных тетрадей, в истерике разорвал все имеющиеся в клочья, безумолку шепча то, что теперь всё это ненужный хлам, не имеющий теперь никакого смысла.       Вслед за истерикой пришло осознание и того, что лишён он не только музыки, но и всего остального.       Будущего.       Юнги мечтал о карьере музыканта, мечтал выступать на сцене, мечтал стать знаменитым и жить с музыкой в объединении, став неразлучными с ней. В его планах было поступление в сеульский институт искусств и большая сцена, но в итоге всё… пропало, так и не успев действительно начаться.       И это было больно.       Настолько, что в один момент Юнги эту боль принял и стал с нею одним целым, не желая выходить из состояния полной депрессии, когда темнота не только в глазах, но и в голове. Он этой болью упивался, ею дышал и ею жил, не видя ничего более.       Юнги жил музыкой.       Потеряв зрение, он начал алой розой увядать.       А потом на замену боли пришла злость, которая заполонила собой всё, что только могла — в каждую клетку просочилась и в каждом сосуде залегла, наполовину парня заполняя собою. И эта злость возродила то, к чему душа лежала и к чему сердце рвалось, кровавыми нитями в груди сдерживаемое.       Как парализованные учатся ходить, Юнги учился видеть руками, чтобы музыка с ним оставалась на осязаемом уровне, из-за рёбер выглядывала и не покидала, пальцы напитывала жизнью и заставляла их играть по памяти, каждую клавишу запомнить и в темноте нарисовать картинку расположения каждой, чтобы играть и эту игру проносить через время и свою боль. Юнги этой болью рисовал, заставлял всех своей музыкой её чувствовать, настолько глубоко и тяжело внедряясь в подкорки подсознания, из-за чего слушатель не мог оставаться равнодушным и влюблялся в образ слепого пианиста и его слепую, болезненную мелодию.       Юнги ненавидел свою слепоту, ровно так же сильно ненавидел, как восхищался собой за пройденный путь.       Он стал своим главным фанатом и ненавистником, которого не способна сломать критика, но способен сломать он сам.       Но писать для других он не умел. Главным своим инструментом он сделал ненависть и боль, другому же человеку — артисту балета — нужно что-то другое, что-то лёгкое, прекрасное, неосязаемым лепестком опадающим на едва выпадший снег и дышащий каждым своим сосудом. Юнги писал музыку для себя, убивая её постепенно и жестоко, писать её для другого человека, живого — невообразимо.       Мин медленно поднимается со стула, осторожно доходит до стола и забирает с него письмо, заинтересованно его вертя в руках и исследуя пальцами.       Не хотелось ему ввязываться в эту историю с глухим танцором, не хотелось расстраивать, не хотелось расстраиваться самому.       Но что-то тянуло к этому листку, из-за чего парень всё-таки раскрыл конверт и с удивлением выдохнул, почувствовал на нём выпуклые символы.

«Доброго дня, господин Мин!

Моё имя — Пак Чимин, и я артист балета, у которого через год важнейшее выступление карьеры, от которого я могу стать премьером театра. Для меня это очень волнительно, поэтому я нахожусь в поиске музыканта, достойного под стать мне создать нужную композицию. Я был наслышан о Вас, потому, если Вы согласитесь на встречу, то я буду Вам крайне признателен!

С наилучшими пожеланиями,

Пак Чимин.»

      Юнги коротко посмеялся. После письма у него на языке осталось сладкое послевкусие юного, полного жизненной энергии парня, который своим энтузиазмом пробрался на сцену и на ней же остался. Каким образом глухой парень мог танцевать — Юнги не понимал, но судить не собирался.       В конце концов, он слепой пианист, что тоже каламбурно.       — Как думаешь, Холли, — начал Юнги, устало присаживаясь на диван. — Попробуем?       Ответа не последовало, но для себя Юнги всё уже твёрдо решил.

***

      — Поверить не могу, что ты согласился! — радостно лепечет Чонгук, прыгая возле Юнги и не переставая трындеть. — Когда ты мне позвонил с просьбой назначить Паку встречу, я сначала подумал, что ты хочешь меня убить по-тихой, но когда ты был серьёзен и… О, господи, извини! — испуганно визжит младший, когда, не доглядев за хёном, тот оступается и почти падает на бордюр.       — Кто из нас тут незрячий? — шипит Мин, ударяя друга по плечу. — Долго нам ещё?       — Мы почти подошли, не ворчи, — виновато улыбается Чонгук, что слышит по тону Юнги. — Готов встретиться с Чимином?       — Мне следовало пройти обряд посвящения или что?       — Успокойся, язва, — ворчит Чонгук ласково, подталкивая друга вперед. — Я их вижу! О, господи, их двое и они такие красивые!       Юнги, если бы мог, то определённо закатил бы глаза, но он только молча ёжится и идет вперед, ведомый лучшим другом.       Когда Чонгук подводит их к занятому двумя молодыми парнями столику, то он некоторое время всматривается в обоих, а после неловко спрашивает:       — Тут же господин Пак и…       — Просто Чимин и просто Тэхён, — улыбается парень справа квадратной улыбкой, мягко гладя второго парня по волосам. — Я — Тэхён, а это — Чимин-и.       Юнги усмехается, тихо произнося:       — Спасибо за объяснение.       Тэхён краснеет и пристыжено опускает взгляд, а Чонгук даёт Мину подзатыльник и усаживает его на стул возле Чимина. Тот внимательно смотрит на старшего, каждую черту его лица внимает и после показывает Тэхёну что-то пальцами, после чего друг смеётся и озвучивает:       — Чимин сказал, что господин Мин — красавчик.       Юнги опешивает, тоже покрывается румянцем и произносит неловкое:       — Может обсудим нюансы работы?       Всё же принимая предстоящую, вначале непривлекательную работу.

***

      Юнги никогда не думал о том, что кто-то, не считая Чонгука, сможет выдержать его поганый характер и нормально с ним общаться, однако Чимин его удивил. Сильно. Возможно даже настолько, что этот парень не вылезал из его головы сутками, продолжая напоминать о себе смсками, что для их ситуации было крайне сумбурно.       Их общение вообще было вещью сумбурной — слепой музыкант и глухой танцор, которые встречаются в разных местах и обсуждают грядущее выступление: Чимин, с помощью нужной программы озвучивает свои мысли и планы, говорит как видит и как хочет, как ему нравится, а чего хотелось бы избежать, смотрит испытывающе на Мина и внимательно следит за розовыми губами, считывая с них слова.       Работа лилась легко, возможно потому что тема была знакома обоим.       Чимин хотел посвятить себя и свой танец боли и исцелению, хотел донести им то, что боль забывается, а надежда — никогда. Что жизнь не кончается после трудностей и всё можно преодолеть, причём так сильно и так воодушевлённо рассказывал об этом, что Юнги действительно жалел, что не может увидеть паренька.       В его голове существовал лишь образ: светлый, какой-то невесомый и прекрасный по-своему, напоминающий лебединое перо и утреннюю росу по свежести. Это было среднее между сладким фруктовым нектаром и солоноватым морским ветром, обдувающим лицо и волосы. Чимин поражал, вдохновлял и в каком-то смысле даже… влюблял.       А потом Паку пришлось уехать из города на пару месяцев, из-за чего Юнги остался наедине с призрачным образом и мыслями, касавшимися музыки, которую за столь долгий срок стоило бы написать.       Без Чимина было труднее. В разы.

***

      Юнги не снились сны после аварии. По крайней мере приятные.       После произошедшего его преследовали кошмары, в которых он бежит от машины, а та всё едет на него и ослепляет фарами, после чего он остаётся один в темноте и пытается найти выход. В конце каждого сна так или иначе он оставался слеп и одинок.       Поэтому когда в его сне внезапно появился таинственный, но не лишённый сказочной красоты, образ, то он замер.       Перед ним был… юноша. Великолепный, красивый, изящный.       Напоминающий чёрного лебедя своей грацией и красотой, живущий мелодией и моментом, заставивший Юнги затаить дыхание.       У него были пепельно-голубые волосы, тонкие и длинные ноги и прекрасное лицо, черты которого разглядеть он не сумел. Юноша стоял в нескольких метрах от него, глядел пронзительно и внимательно, не отвлекался и Юнги собою завлекал, из-за чего оба стояли друг напротив друга, не решаясь и вдохнуть воздуха, который за секунды нагрелся и стал обжигающе-горячим.       Подобно лебедю парень вытянул правую руку, в надежде дотянуться до Юнги и разочаровано зажмурился, когда пальцы уткнулись в прозрачную и невидимую стену.       Юнги хватило пары мгновений, чтобы понять кто стоит перед ним.       И именно с этой мыслью он проснулся: подскочил на кровати, тяжело дыша, сглотнул вязкую слюну и понял, что весь его лоб в поту, а самого парня потряхивает.       Мысли носились в голове с невероятной скоростью, но одна быстрее всех — он нашёл своё вдохновение для музыки, которая станет музыкой для танца Чимина.       В Чимине он нашёл свою долгожданную музу, которая сильнее живущей в нём годами боли и ненависти, которая перебивает наконец негативные стороны души любовью, трепетом и надеждой — тем самым, чем живёт Чимин.       Юнги опоминается только в момент, когда руки находятся на клавишах пианино, а сам он с болью бьет по ним в мелодии, что наполняется всем тем ураганом эмоций, смешавших в себе всё: боль и любовь, ненависть и надежду. Он даже не думает об игре, она сама льётся откуда-то изнутри, укутывает его, разбивает и собирает, по кусочкам разорванное жизнью сердце склеивает и понимает, что именно это нужно было.       И когда последняя клавиша гремит в полуночной тишине, разбиваемая лишь тиканьем настенных часов, а Юнги загнанно дышит закрывая рот ладонью и скрывая в ней рвущийся из груди крик и выступившие на глазах слёзы, на другой стороне Кореи, вырисовывающий в памяти портрет музыканта Чимин, чувствует, что что-то кардинально в его жизни меняется.

***

      На самом деле Чимин влюбился в Юнги ещё тогда, когда увидел его хмурого и невесёлого в кафе. Настолько гармонично, красиво и статно выглядел он в своей серьёзности, настолько внимательно слушал и так восхитительно говорил, что единственное, о чём жалел Пак, была лишь невозможность услышать его голос. Он был уверен, что голос у Юнги чарующий, тёплый и приятный, ровно такой же, каким был и сам Мин. Когда же Чимину довелось поговорить с ним лично (насколько бы абсурдно это не звучало), то танцор понял, что в этого мужчину он бесповоротно, серьёзно и навсегда. Так, что всё отступало на второй, третий и четвёртые планы, лишь бы их не разлучало и не лишало возможности провести время вместе — настолько он им заболел.       Мальчишкой влюбился и мальчишкой страдал, пытаясь подобраться так близко, насколько это возможно и насколько его подпускали, но Юнги, будь он проклят, будто зная это, специально противился. Огрызался, хмурился и обидно говорил, словно стараясь оттолкнуть Пака от себя и не подпустить, пока тот наоборот ластился дворовым котёнком и на все пинки глаза закрывал, стараясь ближе и теснее подобраться, в самую душу залезть и в ней же остаться, чтобы никто не прогнал.       Чимин был так влюблён, господи!       Он уезжает к своему преподавателю в Пусан, в попытке убежать от преследующего прекрасного образа, он разочаровывается, когда образ гонится за ним.       И возможно даже немного жалеет о том, что в их с Юнги паре слеп именно музыкант.       Потому что сил терпеть дрожащее сердце и преследующие плавные черты лица нет уже.       Потому что хочется к нему, хочется не «долго», а хочется «навсегда».       Чтобы и Юнги в него бесповоротно, серьёзно и навсегда.

***

      Когда Юнги говорит о том, что музыка для выступления готова, то Чимин чувствует нечто странное, неприятное и очень непонятное, будто музыка ему и не нужна, да и само выступление уже как-то осточертело. Ему с Юнги хочется, чтобы тот не прогонял и не уходил сам, потому что Чимин уверен, что кроме этой связи, невесомой и некрепкой ни капельки, музыкант бросит его и оставит наедине с этой тишиной, которая впервые за двадцать три года Чимина начинает пугать. Будто Юнги своим присутствием в его жизни делает его… полноценным? Влюблённостью сполна компенсирует глухоту и показывает, что он такой же, как и все.       Не инвалид, а влюблённый парень.       Он смотрит на Юнги, нагло пользуясь его неспособностью это почувствовать, любуется бесстыдно и поздно замечает, что губы мужчины двигаются. Быстро набрав на телефоне текст и озвучив его, признавшись, что ни черта не понял что он там ему сказал, Чимин краснеет, будто Юнги это увидит, и на этот раз внимательно всматривается в губы, которые любезно повторили свои слова:       — А как ты танцевать будешь?       Чимин легко улыбается, осознавая, что Юнги ни разу за эти три месяца не поинтересовался об этом, даже музыку написал, а узнать как глухой танцор танцевать будет — не осведомился.       — Я чувствую ритм, — электронный голос разрезает тишину, и Юнги понятливо мычит. — Он повсюду, на полу особенно чувствуется.       — Поэтому ты танцуешь босиком? — Чимин не понимает, просит повторить, но Юнги снимает свои шлёпки и указывает на них, после чего до Пака доходит.       — Да, — коротко отвечает телефон.       Они продолжают сидеть в тишине, думая каждый о своём.       Но оба — друг о друге.       Ещё некоторое время нужно Чимину, прежде чем часы покажут время для выхода из юнгиевой студии и парню придётся попрощаться с Мином. Чего ему крайне не хочется, потому что… да просто не хочется, вот и всё.       К Юнги тянет неистово.       Как и Юнги к Чимину, который его аромат сладкий впитывает, наслаждаясь и запоминая, ровно так же не желая отпускать младшего от себя хоть на миллиметр.       Он понятия не имеет, как всё вышло таким образом и почему забыть не получается. Почему хочется прижать к груди и держать там всю оставшуюся жизнь, греть холодные ладони о горячие щёки, вдыхать цитрус из шелковистых прядей и обнимать крепко-крепко, защищая и оберегая.       У них, Юнги с Чимином, что-то неправильное, невозможное и сложное, но такое нужное и неописуемо красивое.       Потому что они оба друг в друга бесповоротно, серьёзно и навсегда.       Когда Чимин окликает Юнги и задаёт ему давно волнующий сердце вопрос, о желании вернуть зрение однажды, Юнги отвечает, что не задумывался об этом.       Умалчивая то, как он мечтает увидеть лицо Чимина. Разглядеть каждый изгиб тела, цвет его волос, изучить форму губ и цвет глаз, пересчитать родинки и влюбиться вновь, безвозвратно утопая в образе совершенном, полностью в нём растворяясь.       Юнги интересуется встречным вопросом и получает такой же неопределённый ответ, так и не узнавая секрета, который Чимин трепетно хранит, тайно мечтая услышать голос Мина, узнать тембр его, сравнить с ожиданиями и предположениями, упиваться его тоном и восхищаться до умопомрачения, влюбляясь раз за разом вновь.       Чимин напоследок улыбается грустно, скорее себе, нежели Юнги, и скрывается за дверью студии.       В тот день они оба говорят правду и оба лгут.       Себе и друг другу.       Умалчивая то, о чём стоило бы кричать.

***

      День выступления для Юнги непривычно был пугающим. Обыденное на первый взгляд, совершенно привычное для столь длительной карьеры и столь долгих музыкальных практик, сам момент «икс» для него казался каким-то хмурым, мрачным и каким-то… трагичным. Даже погода намекала на это, завалив снегом дороги и неприятно напоминая музыканту о его прошлом, которое разделило жизнь на яркое «до» и погасшее «позже».       Сейчас же Юнги понимал, что этот день ровно точно так же разделит его судьбу напополам. И если на первый взгляд это казалось шансом стать всемирно известным, то для Мина это было звенящим напоминанием о том, что его пути с Чимином после этого должны разойтись, разламывая на кривые половинки их провальный дуэт слепой музыки и глухого балета.       Но прощаться не хотелось.       Хотелось вцепиться в Чимина, прижать посильнее и не отпускать самому и не позволять отпустить ему, чтобы закрепиться вместе навсегда, красной нитью судьбы сплестись и существовать под единым именем и сердцем, всецело танцору отдаться и свою душу добровольно подарить, чтобы тот хранил бережно и трепетно.       Юнги в него уже давно и бесповоротно. По самые уши, если совсем уж честным быть и признаваться искренне.       А теперь ему нужно перебороть себя, сесть за инструмент и выжать столько эмоций, столько показать своей игрой, чтобы эту любовь почувствовал не только Чимин, но и все присутствующие в зале.       Чтобы весь мир знал, что однажды слепая музыка влюбилась в глухой балет и безвозвратно в ней потерялась.       И Юнги выдаёт то, чего от него ждали: он бьёт по клавишам со всей своей болью и злость, вымещает в ударах каждую пророненную слезу и каждую свою подростковую истерику, признаётся сотне смотрящих в своём безграничном отчаянии, чувствует больно бьющее по рёбрам сердце и ударяет сильнее и сильнее, почти кричит своей музыкой о распирающей трагедии, которая с ними приключилась.       Первая часть выступления Чимина рассказывает про боль, которую они с Юнги испытали. Про всё то, чего они лишены, что для них недосягаемо и запретно. Про любовь, которая у них сложна и извращена до невозможности, про мечты, которые на первый взгляд такие простые для обычных людей. И такие сказочные для них двоих, неправильных и разломанных, кое-как склеенных по потерянным кусочкам пазла.       В первой части Чимин плачет телом, во второй — сердцем.       Вторая часть медленная, спокойная. Чимин объяснял, что вторая часть — спасение.       Он умолчал, что на самом деле это Юнги.       Что спасение — это Юнги.       Во второй части Юнги дышит шумно и тяжело, глотает слёзы с щёк и дрожащими пальцами продолжает гладить клавиши пианино, остатки души ему отдавая, всё своё сердце нараспашку раскрывая и мысленно веря в то, что Чимин его услышит.       Потому что вся его игра, вся его музыка, каждая клавиша и нота, каждое движение пальцев принадлежит Чимину. Всё это — для него. Чтобы он услышал, почувствовал всю любовь Юнги, каждую струну его души рассматривая и изучая, чтобы пальцами по ними провёл, впитал, услышал сердце, что бьётся только для него.       Отныне и навсегда — только для него.       Чимин слышит.       Потому танцует для Юнги ответный танец, чтобы тот увидел. Чтобы увидел сведённые брови, закушенную нижнюю губу и дрожащие ресницы, трепещущие от слёз и ветра, что невесомым касанием их гладит и обнимает худые плечи шлейфом. Чимин в этот танец всю свою душу пытается внести, рассказать за пару минут историю, которой и полвека на разъяснение не хватит, как однажды слепой музыкант влюбился в глухого танцора.       Как разбитое сердце горячие ладони по кускам собирали, как холодные пальцы слёзы хрустальные стирали, как любовь подхватывала вихрем и крутила-крутила-крутила…       Чимин живёт танцем, им свои эмоции рассказывает, показывает и объясняет — так, как умеет. Он танцем говорить научился, через танец доносить то, что не смог волею судьбы.       С Юнги надо иначе. С Юнги надо чувствовать.       И они чувствуют.       Юнги видит его танец, Чимин слышит его музыку.       И вместе они любят.       л ю б я т.       Юнги последние ноты отбивает, Чимин последние движения на сцену кладёт.       А после — тишина.       В зале — внутри.       И только сердце колотится так, что по ощущениям вот-вот выбьет к чертям рёбра и вылетит как сумасшедшее, в надежде в чужие руки угодить.       Юнги дышит тяжело, дрожащими руками гладит крышку пианино и слёзы на щеках игнорирует, пока те текут вниз по подбородку на инструмент. У него внутри всё затихло, ничего не ощущается, кроме непонятного страха. Словно это мгновение — последнее, что в его жизни случится, а вслед за ним останется лишь привычная до Чимина темнота.       Он в темноте этой погибнет, если один останется.       Чимин же, лёжа на сцене и глядя в сияющий потолок, ни о чём думать не может. Он знает, что в зале сейчас люди кричат от восторга, он чувствует цветы, что летят на сцену, но сам он далеко отсюда. Он в тишине утопает, летит в бездонную пропасть, прямиком со сцены вниз, не чувствуя ничего, кроме ветра на голых ногах и собственного дыхания.       А потом он подрывается.       Смотрит на согнувшегося над пианино Юнги, который не шевелится, сжимает ладони дрожащие в кулаки и бежит. От себя, к нему.       Прыгает на спину, обнимает крепко настолько, что мужчина выдыхает болезненно, но замирает всем своим существом, в тяжёлое дыхание сзади вслушиваясь и терпкий паков аромат вдыхая, чужие руки обхватывая и сжимая их, всю свою нежность в этот жест вкладывая. Чимин плачет, улыбается и жмётся доверчиво и близко, а Юнги впервые за столько лет чувствует себя на своём месте.       С Чимином.       — У нас получилось, — шепчет он, пускай Чимин этого и не слышит.       А тот смотрит зачарованно на улыбку Мина, влюбляется сильнее прежнего и с такой теплотой эту улыбку искреннюю запоминает, слёзы с чужих мягких щёк стирая бережно и своим лбом прижимаясь ко лбу Юнги, перемещаясь со спины ему в ноги. В этом трепете они чувствуют то, чего лишены и чем награждены взамен.

Провальный дуэт - слепая музыка и глухой балет.

      Любовью окружены так, что незрячий её разглядеть способен, а глухой — услышать.       В кончиках пальцев, в дыхании загнанном, в трепетных касаниях и бьющихся сердцах.       Любовь повсюду, она их нитью судьбоносной сплетает накрепко, пропитывает и взращивает внутри, алыми розами пуская стебли по венам.       Они — любовь.

***

      Юнги очки чёрные сжимает, чувствует рвущееся наружу сердце и боится сделать шаг вперёд, где его ожидают так давно и так волнительно.       Он помнит, как после выступления, когда их с Чимином мимолётная истерика, показавшаяся обоим целой вечностью, закончилась, то Пак очень стеснительно, почти напугано сказал о том, что Тэхён нашёл врача, который согласен провести операцию для Юнги и вернуть ему зрение. Сказал о всех рисках, возможных побочных эффектах, неудачных случаях и страхах, но Юнги не раздумывая согласился.       Точнее, спросил у Чимина как поступил бы он.       А после согласился.       И сейчас, когда их с Чимином разделяет лишь пара метров и матовая дверь кабинета, то впервые Мин испытывает детский, почти панический страх. Унимает дрожь в руках, стирает пот с пальцев и, глубоко вдохнув, выходит.       Справа — контейнер с чёрными очками, куда их нужно выкинуть и забыть про тёмное прошлое. А слева — он.       Чимин. Стоит спиной, хрупкий, хрустальный мальчик, смотрящий в панорамное окно, покачивающийся на носках и ждущий его.       Юнги медленно подходит к корзине, снимает тёмные очки и с наслаждением выкидывает их к чёртовой матери. Стоит, повернуться не решает. Боится.       А потом поворачивается.       И влюбляется вновь.       Он грезил об этом с первой их встречи, мечтал увидеть того, кто его жизнь переделал подчистую. А теперь он перед ним — стоит, улыбается своей широченной, прекрасной и ослепительной улыбкой, прикрывает рот маленькой ладошкой и смотрит на Юнги так пронзительно и глубоко, в самую душу заглядывая, где и без того поселился уже давно. Юнги же в это лицо всматривается, не верит глазам, каждый изгиб запоминает, каждую морщинку осматривает. На губы алые смотрит, на горящие горячим шоколадом глаза, которые слезами наливаются, на пухлые щёки — борется с желанием расцеловать каждый миллиметр прекрасного, горячо любимого, родного лица. Мин дрожащую ладонь осторожно кладёт на щёку Чимина, поглаживает её большим пальцем и улыбается, боясь упустить хоть секунду этого момента. Он слёзы стирает, как делал это Чимин на сцене, всё налюбоваться не может. А Чимин котёнком к ладони жмётся, никак успокоиться не может.       Юнги не выдерживает — к губам столь желанным тянется, касается их трепетно и невесомо, перемещает ладонь на мягкие волосы и целует так мягко, как только может. Всю свою любовь в поцелуй вкладывает, все переживания и благодарности, все эмоции смешивает и младшего укутывает одеялом нежности. Целует долго, не желает отрываться.       А когда отстраняется, то кладёт свой лоб на лоб Чимина, как делал он не так давно, прикрывает глаза и шепчет почти неслышно:       — Я люблю тебя.       Чимин не отвечает, но он тоже.       Бесповоротно, серьёзно и навсегда.