Muddy water

Пальцы скрепленные в замок держат острый подбородок. Так уже несколько минут. Он сидит не моргая, молча пялясь в экран. Прачечная закрывается в девять. Нужно ещё успеть заскочить в продуктовый. Он смотрит на стрелки наручных часов. Уже неделю он на сверхурочных. На часах половина восьмого. Ему некуда спешить. За исключением того, что у него кончились чистые рубашки. Пять рубашек. На каждый рабочий день. Сегодня четверг, а рубашки кончились. Виноват острый соус, какой подаётся в столовой полицейского участка. Такой же соус у него в холодильнике дома. И больше ничего. Он снова купит соус и подобие еды, напоминающую пластик. Но с соусом сгодится даже кусок дерева. Дерево. Жертва висит на нем обмотанная проволокой. Пятая за месяц. Ни улик, ни свидетелей. Он в тупике. Единственная зацепка, это выглядит как казнь, что вершили пять лет назад местные наркоторговцы. «Лобос». Так называли себя те, кто обматывали тела проволокой. Те, кто торговали желтым порошком. Тогда он только поступил на службу. Зелёным и не видавшим жизни. Настоящей жизни. Вы когда-нибудь видели, как приземляется тело, несущееся со скоростью, преодолевающее высоту под собственным весом? Это не тот киношный звук плюхнувшейся ветчины на завтраке. Тупой и безжизненный звук. Того, кто упал камнем. Он запивает водой таблетки. Сегодня он не постирает рубашки. И не набьет пластиком холодильник. Возможно и не вернется в свою холостяцкую хижину. Какие бывают у местной группы аборигенов, живущих в бетонных джунглях. Сегодня он пойдёт туда, куда бы не хотел возвращаться. Он в тупике. Потребовалось несколько месяцев чтобы найти эту мексиканскую или испанскую полукровку, или просто человека с гражданством. Или просто фаната испанской драмы и фламенко. Но то было пять лет назад. Он не знал с чего начать. Он не пошёл домой. Не пошёл в прачечную. В магазин тоже не пошёл. Он не бывал в этой забегаловке столько, что не помнил. Рядом железная дорога. Еле слышный плавный стук колёс. Лампы в заведении покачиваются. Он взял «тансюк» и бутылку соджу, которую никогда не мог осилить в одиночку. Тяжёлый подбородок трясётся, когда нужно нарубить очередную порцию свинины, что ещё недавно бегала по траве. Сидела в тесном загоне с другими свиньями и заполняла бумаги. Он берет палочками кусок, маленькая кунжутная семечка падает на его брюки. Мягкая посадка. Это не хруст костей это тупой глухой звук, убивающий всё внутри. Он осушил рюмку, такая забегаловка есть в каждом городе. Но только сюда можно было вытащить Грязного Джисона. Его звали так, потому что он не гнушался грязи и грязных денег. Но Минхо думал, что тот моется раз в неделю. Он хорошо его знал. И знал он его ещё когда тот был Хан. Сейчас он бы предпочёл не знать его вообще. Дело стоит на месте. Он не шеф. Он офицер. Шеф умер. Сейчас шеф — Ли. Не тот Ли, который должен был быть. Миллионы Ли, больше чем Кимов или Смитов вместе взятых. Слишком много Ли. И не те, которые нужно. Есть ещё Ян и Хван. И им до черта это гиблое дело. Но не Ли. Ли работает сверхурочно. Ли встречается с Грязным Джисоном. Ли завтра идёт в грязной рубашке. Джисон сидит напротив. Пока он делает заказ, на столе возникает пепельница, словно из воздуха. Никаких засаленных ламинированных буклетов с меню. Он заказывает что и всегда. Лапшу в соусе «чаджан», чтобы непременно измазаться в ней, как пятилетний ребёнок. Человек новый, привычки старые. Он прикуривает, чиркнув спичкой с красной головкой, взятой из такой же красной картонной коробочки с таким же красным выбитым на ней каллиграфическим почерком «Red cat». Он бы предпочёл не иметь с ним дел. Хозяин подпольного бизнеса. Удачно совмещал наркоторговлю и проституцию. Где-то на окраине у него был бар. Red cat. Он должен быть в курсе всего. И он ненавидел его. Но чем он лучше? Такой же, продажный коп. Они одинаковые. Ли Минхо кладет папку на стол. Шершавые подушечки пальцев легли сверху на пергамент, придвинув конверт к Грязному Джисону. Хорошо, что он сделал это раньше, чем принесли «чаджан». Он внимательно рассматривает фото. Минхо уже знает, что тот хочет сказать. — Дело пятилетней давности? — Нет. Свежак. — Но Со в тюрьме. — Знаю. — Нагло копируют его методы. Не думаю, что кто-то из «Леонес»… — «Лобос»… — «Лобос». Чаджан принелси. Забрали недобитый тансюк. На столе возникла ещё одна бутылка. Минхо обнаруживает на рубашке ещё одно пятно от соуса. Чаджан. — Давно не виделись. — Да. — И долго идёт дело? — Месяц. Но сейчас тупик. — Тупик. И ты решил, что я могу что-то знать об этом? — Да. — Но я не знаю. Я отошёл от дел. Не от тех. А от этих. — тычет на фото. — Сейчас всё не спокойно. — Понимаю. У тебя есть чистая рубашка? Он не привёл его в бар. Его квартира находилась на другом конце города. Настоящая квартира. А не те три подставных. Записанных на людей, что уже давно не было в живых. Эта тоже записана. На его мертвую мать. Запах затхлых влажных стен и половиц, что следовало бы поменять. На втором этаже комната, совмещенная с кабинетом. Ванная. На первом небольшая гостиная и кухня. Нет и следа грязных денег. Здесь они не водились и не применялись. Здесь они теряли силу. Старая акация стучит в стекло своей костлявой веткой. Как однажды постучит костлявая в любую из их дверей. Это второй этаж, а значит пробки снова выбило, когда он пытался зарядить свой телефон. Каждый раз забывал. Он смотрит в запотевшее окно. Ветки всё еще бьются, как жертвы в панике, зная, что будут висеть на девере, обмотанные проволокой. И можно ли называть жертвами тех, кто затеял такую же грязную игру? Ответа он не знал. Знал лишь, что это работа профессионалов. Завернутые в целлофан, как старый ковер, обмотанные для надёжности. Он не хотел видеть его лица. Хотел любыми способами исключить его присутствие из реальности. Но это тот же пружинистый матрац, колит железом в том же месте и возвращает в реальность. Он только мог слышать, как летит в урну медузка из латекса наполненная спермой и глухо ударяется о дно. Он знал, что Грязный Джисон оплодотворил уже двух своих шлюх. И обе лечились от гонореи. Он знал это, потому что так хотел Джисон. И от смертельной пятнающей репутацию болезни его отделяла лишь тонкая резиновая материя. Он не хотел, чтобы тот трогал его своими руками. Его тело должно оставаться храмом. Должно хранить воспоминания о других прикосновениях. Тепло рук, которые не смогут согреть. Но он слишком долго был один. Он посмотрел на его лицо, посмотрел в его глаза, где отражалось собственное предательство. Он больше не смел приносить свежие цветы. Не смел обводить холодными пальцами тесненные слова, что складывались в имя, которое он кричал вслух последний раз тогда. Но кричит их сейчас. — У тебя есть чистая рубашка? — вспомнил утром. — Есть. Он надел чистую рубашку, что была велика в плечах. — Знаешь я сначала удивился, когда ты позвонил… может скажешь хотя бы, что тебе понравилось? — Нет. — Ты ещё любишь его. — Кого? — Чана.