Ему хотелось расплакаться, поэтому он улыбнулся

Входная дверь беззвучно открывается, впуская в темный коридор сквозняк. Парень, выглядящий явно младше своего возраста, заходит внутрь, тихо закрывает дверь, сразу же поворачивая замок до упора, и прикрывает глаза, делая глубокий вдох. Гримаса боли на секунду проскочила на его лице, но он тотчас скрыл ее, радостным голосом сообщая: — Я дома! Ники надеется, что он прозвучал действительно радостно или достаточно убедительно для первого раза. Ответом ему послужило эхо собственного голоса, отражаясь от стен дома. Не удивившись, Хэммик снимает с ног обувь и устало потирает веки пальцами, вяло пытаясь вспомнить, есть ли дома что-нибудь съедобное. В крайнем случае, он может не есть сегодня, ему и не особо хочется. Пушистая челка упала на глаза, пока остальные волосы были собраны в хвостик на затылке. Ники бросает косой взгляд в зеркало, смотря на синюю толстовку, висящую на костлявых плечах и устало встречаясь с собственными карими глазами, под которыми пролегли лиловые синяки. В холодильнике, впрочем, оказалось нечто напоминающее продукты питания, и, судя по их нетронутому состоянию, готовить на самом деле умеет один Хэммик. Ники сжимает зубы, прикидывая, сколько времени могут протянуть без пищи два подростка, что глухо сидят на втором этаже, и приходит к выводу, что сегодня он может взять заслуженный выходной. В конце концов, они не дети, захотят есть — придут. Ники отказывается признавать даже перед самим собой, что у него просто нет сил, чтобы приготовить что-либо. Когда он наливает в стакан воду, его руки трясутся, и половина воды оказывается на полу. Хэммик отрешённо смотрит на расплескавшуюся воду несколько минут, после чего просто пожимает плечами, залпом осушая стакан. Сегодня он снова пытался дозвониться до своих родителей и нормально поговорить с ними. Бессмысленно пояснять, что из этой затеи ничего не вышло. Лютер сразу сбросил после слов: «Привет, пап, это…» Мать продержалась дольше. Она даже ответила на вопрос: «как дела?» Впрочем, ответила она жалобой на то, что соседи косо смотрят на неё из-за произошедшего с сестрой отца и племянниками, так что Ники предпочел бы не знать. Но как только Ники несмело произнес, что они могли бы встретиться и обсудить их отношения, Мария отказалась слушать, поспешно прощаясь и прося больше не звонить. Ники больше не будет. Он искренне сожалеет, что пытается наладить контакт со своими родителями, которые сами отказались от него. Хэммик со стуком опускает стакан на стол и нервно смеётся, запуская дрожащие пальцы в волосы. Он искренне сожалеет, что потревожил свою мать тем, что хотел снова стать ее сыном. — Все хорошо, все хорошо, — бормочет Ники себе под нос, и он замечает, что его шатает, только из-за того, что он задевает бедром обеденный стол позади себя. Хэммик заставляет себя улыбнуться. — Все хорошо, — повторяет он, словно этот самообман поможет хоть кому-нибудь. Он пропил курс антидепрессантов сравнительно недавно, он всего три месяца назад виделся с Эриком, он должен оставаться счастливым и беззаботным парнем, который не забывает поесть двое суток подряд и не сдерживает слезы в горле вторую неделю. Последнее, что сейчас хочет сделать Ники — это заплакать. Два его кузена в шаговой доступности, они буквально на втором этаже в своих спальнях, и выглядеть перед ними нелепо и жалко абсолютно не входит в планы Хэммика. Но плакать хочется дико. — Все хорошо, хорошо, — шепчет Ники, закрывая глаза, пытаясь отвлечься от боли, которая буквально пожирала его изнутри. Этой щемящей, обжигающей и абсолютно не поддающейся контролю боли. Ему всего двадцать лет. Это не так уж много для человека, который оформил опекунство на двух трудных подростков. По-настоящему трудных. Уже на второй день пребывания с ними, Ники подумывал о том, чтобы повеситься или собрать вещи, трусливо сбежав обратно к Эрику. Но это было бы лучше, чем терпеть тяжёлый, прожигающий насквозь взгляд Эндрю или истерики, закатываемые Аароном. Или молчание, с которым Ники столкнулся, когда остался с двумя кузенами наедине. Оно не было чем-то непривычным, но от этого менее неприятным не становилось. Ники знает достаточно для того, чтобы понять, но чертовски мало, чтобы помочь. Оба его кузена столкнулись с домашним насилием напрямую, и Ники думает, что даже если бы ему не сообщили об этом, он бы догадался сам спустя пару дней. Потому что оставленные на теле и душе шрамы видны любому, кто захочет приблизиться к близнецам. Возможно, именно поэтому никто не догадывался о причине того, почему Аарон подсел на наркотики, а Эндрю отказывается касаться людей без жесткой необходимости. Хэммик еще отлично помнит себя в их годы, хотя искренне пытается стереть из памяти любые воспоминания связанные с подростковым возрастом, так что для Ники не является проблемой, когда Аарон или Эндрю трагически хлопают дверьми или драматично закатывают глаза на его очередную попытку спросить их о чем-нибудь. Ники знает, что это очередной этап взросления. Попытка отдалиться от самых близких (на данный момент) людей — это защитная реакция против того, чтобы кто-то влезал в их маленький, перевернутый с ног на голову гормонами и ужасными событиями в короткой жизни, мирок. Поэтому Хэммик старается не давить на них, позволяя свободу действий и выбора — то, чего ему самому так не хватало в родительском доме. Ники пытается показать кузенам то, что он так отчаянно желал получить от своих близких — понимание и принятие. Он хочет сказать: «Хэй, я знаю, что ты ведешь себя, как мудак, вовсе не потому, что действительно таким являешься, и я спокойно подожду, пока ты вернешься в норму. Я никуда не уйду. И я всегда готов помочь, если ты этого захочешь». Хэммик делает глубокий вдох и делает несколько шагов по направлению к гостиной. В собственной спальне ему хочется разодрать ногтями стены и, возможно, что-нибудь поджечь, так как та в точности похожа на его комнату в доме родителей. За эти три месяца он так и не сделал там ремонт, от чего серые стены и синие, ублюдочные занавески давят со всех сторон, запрещая дышать. Ники даже физически не готов к третьей панической атаке за неделю. Деньги уходят на обустройство комфорта его кузенов, и Ники ни на секунду не задумывается о собственном комфорте. Это даже не приходит ему в голову. Близнецы вовсе не кажутся теми, кто когда-нибудь скажет ему «спасибо». Ники понимает, что это лишь иллюзия, и за их масками прячутся живые, напуганные дети, но Хэммик даже не задумывается о том, что ему нужна благодарность от них. Все, чего он требует взамен — их безопасность и благополучие. Да, не в высшей из возможных мере, да, не с двумя по-настоящему взрослыми родителями, но сейчас это, хотя бы, возможно. Ники понимает, что он не имеет права на слезы или слабость. Он стал блядским опекуном, и он должен быть сильным, как блядская гора. Он не может позволить себе скатиться обратно в яму ненависти к себе, из которой с таким трудом сравнительно недавно успел выбраться. И он все еще балансирует на ее скользком краю. И, честно говоря, два груза в виде Аарона и Эндрю ему ничуть не помогают. Хэммик знает, что он должен стать опорой — плечом, о которое можно безбоязненно опереться, он должен стать домом — тем самым пресловутым местом, куда можно вернуться, потому что тебя ждут. Но Ники кажется, что он не справляется. Ники кажется, что он знатно так проебался. Все его попытки найти общий язык с близнецами заканчиваются тишиной. Нет, не провалом, Ники запретил себе так думать, просто тишиной. Тишина бывает разной. И хотя Хэммик прекрасно понимает, что общий язык должен находиться не им одним, он считает за маленькую победу то, что подростки, хотя бы, слушают его. Сначала это было просто ужасно неуютно, настолько, что хотелось содрать с себя заживо кожу. Ники не говорил столько за несколько лет, сколько выговорил за эти три месяца. Хэммик рассказывал о работе во время завтрака, потому что есть в тишине трех человек было невыносимо, пересказывал сюжеты фильмов, когда близнецы спускались со второго этажа в гостиную к телевизору. Ники постоянно напоминал себе, что он может надоесть, но заткнуться по доброй воле не мог, так как молчание все еще давило на него хуже стен собственной спальни. Первое время близнецы не слушали его, поднимая взгляд, полный удивления, словно не веря, что он все еще терпит их игнорирование и даже продолжает говорить. Ладно, Ники будет откровенен, первое время само по себе было настолько хуевым, насколько это можно себе представить. Ники сразу предупредили, что близнецы Миньярды далеко не те люди, с которыми будет легко ужиться. И Хэммик был готов ко многому. Но первый их разговор, что состоялся в тот же день, когда было оглашено решение суда, что Николас Хэммик забирает под свою опеку Аарона и Эндрю Миньярдов, позволил Ники в полной мере осознать, во что он ввязался. Потому что такого, блять, он точно не ожидал. Купленный им в Колумбии дом еще не был обжит в момент переезда, имея в себе минимум мебели. После судебного процесса, тряски в автомобиле и долгого телефонного разговора с Эриком, Ники потерял толику своего энтузиазма, но все еще искренне доброжелательно улыбался угрюмым, забитым близнецам, что тенью скользнули за ним внутрь дома. Пройдя на кухню, Хэммик оперся спиной об разделочный стол, по-птичьи склоняя голову, рассматривая напряженно замеревших кузенов. — Хэй, ребят, выдохните, — предложил он, качая носком ботинка. — Я не собираюсь… Быть для вас диктатором, что начнет шантаж деньгами или тем, кого вы могли выдумать. Я надеюсь на- Ники не дали говорить то, что он в последствии пытался донести все те годы, что они провели бок о бок. Эндрю — близнец, чей взгляд был в два раза тяжелее, а голос тише и хриплее — молча сделал резкий выпад в его сторону, и Хэммик мало чего успел понять за эти секунды. Первая здравая мысль, пришедшая в голову была — у моего горла лезвие. Его тотчас накрыла паника, руки, спокойно лежащие на столе позади, задрожали, колени подкосились, и самому Ники на короткий мерзкий миг показалось, что Эндрю получает удовольствие от вида его страха и беспомощности. Теперь Хэммик понимал всю оплошность своего действия, когда он так безрассудно позволил низкому кузену беспрепятственно дотянуться до его шеи. Откуда Эндрю выхватил нож Ники не мог понять долгие семь секунд, но, будем справедливы, это не так сильно волновало его. Одна рука близнеца лежала на загривке Хэммика, пока пальцы второй аккуратно и, даже, ласково поглаживали лезвие, приставленное прямо к сонной артерии. У Ники закружилась голова. — Я не… — Заткнись, — перебил его Эндрю, и это были его первые слова, обращенные прямо к Ники, ибо на суде Миньярд общался исключительно с самим судьей. Хэммик послушно умолк, боясь не так вдохнуть. Мозг кричал о том, что кузен вряд ли убьет его сейчас, но отрезвляющий холод лезвия все еще был не согласен. Ники нашел глазами Аарона. Тот выглядел не менее испуганным, чем Хэммик, но не предпринимал попыток отозвать или как-то остановить брата. Впрочем, никто в здравом уме не стал бы этого делать. — Чем ты можешь доказать серьезность своих намерений? Эндрю говорил обо всем и сразу. Ники понял это на подсознательном уровне и хотел было выпалить что-нибудь в ответ, лишь бы нож исчез от его кожи, но вторая мысль быстро догнала первую, давая понять, что торопиться с ответом вовсе не стоит. Присутствие ножа, как таковое, не пугало Хэммика, пугала высокая вероятность того, что кузен заденет артерию дрогнувшей рукой или тем, что отвлечется на что-либо. Умирать сейчас Ники уже совершенно не хотелось. Но лезвие больше не внушало ему страх, больше — нет. Ники делает аккуратный вдох, прикидывая в голове, куда можно будет сдать своего кузена. В детдом. Отлично. — Я бросил учебу, meine Liebe и дом в Германии, вернувшись в блядскую Южную Каролину, взял ипотеку на пять лет, чтобы купить нам дом, — Ники подчеркивает это слово. — И по пути сюда заказал пиццу на всех. Думаю, этого достаточно. — Хэммик позволяет усмешке появиться на его губах. Эндрю переваривает его слова около четырех секунд, после чего делает шаг назад, пряча лезвие в складках одежды. Ники думает о том, чтобы поговорить с Эндрю на эту тему, потому что если он кинет в стиральную машинку чертов нож, то ему придется брать кредит, чтобы купить новую. Спустя пару мгновений, тот-который-бешеный-близнец исчезает на лестнице, ведущей на второй этаж. Видимо, ответом Хэммика он остался доволен, в любом случае, больше эту тему не поднимали. Ники отворачивается от оставшегося на месте подростка и открывает банку пива, стоящего в холодильнике. Его руки крупно дрожат. Он отвык от чувства лезвия у кожи, и он с ужасом понимает, что ему все еще нравится. Ники отгоняет эти мысли, делая пару глотков. Сейчас ему нужно думать о том, что он приютил под своим крылом, как минимум, одного звереныша. Аарон, молчавший все это время, облизывает пересохшие губы кончиком языка, расслабляя плечи, как только брат исчезает из поля видимости, после чего переводит взгляд на Ники и обращается к кузену. Что ж, у Аарона явный отрыв по очкам со своим братом — он разговаривает с Ники третий раз за день и их знакомство. — Мне жаль, что ты действительно так глуп, раз добровольно согласился на это, — Аарон поднимает брови домиком, и Ники видит, что на самом деле подросток испытывает чувство вины за брата. — Мы — семья, — пожимает плечами Ники, от чего они оба вздрагивают. Аарон морщится. — Не называй это так. Ники не возражает. Для него «семья» — это Эрик. (Но стал он ей сравнительно недавно). Для его кузенов «семья» — насилие, боль, непонимание, внутренний крик о помощи и запах крови. Ники понимает их. Но не может сделать так, чтобы они понимали его. Ники опускается на диван беззвучно и осторожно. Он чувствует себя загнанным в клетку, как тогда, около года назад. Он снова беспомощен, он снова один. Но Хэммик запрещает себе эти мысли, он все еще помнит, зачем он приехал сюда. И он помнит, что на втором этаже двое его двоюродных братьев, которые младше него на четыре года, которые не ели ничего с самого утра, кроме того, что он сам приготовил им перед тем, как уйти на работу, которые все еще учатся разговаривать с друг другом и ним самим. И он здесь для того, чтобы помочь, насколько хватит сил. Ники чувствует себя неуклюжим, его руки кажутся чересчур большими, а голос слишком громким. И дело не в том, что его кузены поразительно низкие, нет, это его не смущает. Хэммик понимал, что сам ненамного их старше, но ответственность, которую он взял на себя, иногда казалась ему неподъемной. Возможно, тогда, когда Аарон закатил третью по счету истерику за день, теперь основываясь на том, что ему не нравится лампа, которую ему купили в комнату. Ники тогда с трудом сдержал себя от того, чтобы наговорить в ответ не мало гадостей, которые уже успели накопиться к тому времени. Или тогда, когда Эндрю пропал на двое суток, а вернувшись, отказывался говорить, где он был. В тот день к Ники вернулись панические атаки. Через неделю, после того, как Аарон накричал на него за то, что Ники попытался предложить им съездить куда-нибудь «всей семьей» («Заткнись, ебанный придурок, мы не семья! Я никуда не поеду с тобой или этим фриком!»), у Хэммика случился первый за последний год нервный срыв. Впрочем, он пережил его один, заперевшись в комнате, царапая ногтями кожу под футболкой и кусая дрожащие руки до синяков, чтобы сдержать рвущийся наружу хрип. Остаток недели он проходил в свитерах, за что получил не один длинный, изучающий взгляд от Эндрю. Ники понимает, что он должен успокоиться прямо сейчас, потому что замечает, что его дыхание становится рваным и резким. Паническая атака. Он не готов. Ники судорожно оглядывается по сторонам гостиной, пытаясь найти, за что зацепиться взглядом. И словно по иронии судьбы в этот момент со второго этажа слышны легкие шаги, и на лестнице появляется один из братьев. Одного взгляда хватает понять, что перед ним Аарон. Ники тотчас расслабляется, сглатывает ком в горле и улыбается кузену самой радостной и беззаботной улыбкой, которую только может выдавить. Взгляд близнеца не задерживается на Хэммике дольше секунды, тотчас скользя к дверному проему кухни. Естественно, человек, который не ел ничего с самого утра больше заинтересуется дверью на кухню, чем пришедшим с работы опекуном, который старше всего на четыре года и выглядит так, словно не в силах подняться с дивана. — Вечер, Аарон, — мягко произносит Ники, стараясь показать через свою улыбку нежность. Аарон не отвечает, спускаясь вниз окончательно, и Хэммик замечает, что на подростке снова толстовка, принадлежащая самому Ники. Ники не против. Он смирился с тем, что уже на второй неделе их совместного проживания его вещи стали пропадать из шкафа, а позже оказываться на близнецах. В конце концов, он уже поставил их комфорт выше своего, так что ничего не изменится, кроме того, что душу греет мысль о том, что он хоть как-то приносит пользу. Однажды Ники спросил у близнецов за ужином, какие цвета и фасон одежды они предпочитают. Ответом было, очевидно, молчание, но на следующий день Аарон тихо буркнул: «в твоем гардеробе слишком много яркого», так что тем же вечером Ники сгреб на кассу магазина множество темной одежды, словно он собирался открывать какой-то культ у себя в подвале. Но теперь Аарон не вылезал из его черной толстовки, Хэммик иногда думает, что Аарон спит в ней. Он не был бы против. Эндрю молча стащил из корзины с чистым бельем кожаную куртку и черные джинсы, отказавшись это как-либо комментировать. Ники все еще не был против. — Ты задержался, — кидает, как обвинение, Аарон, но Ники, привыкший к подобному, снова улыбается, фокусируясь на разговоре так сильно, чтобы забыть свои попытки дозвониться до родителей. На самом деле это был замаскированный вопрос: «Где ты был?», который, в свою очередь, прячет за собой робкое: «Ты как?». Ники знает это по многим причинам, отчего внутри теплеет. Недостаточно, чтобы помочь, но хватало, чтобы он не задохнулся от паники. — Ох, да я просто… — Ники замолкает, смотря на лицо Аарона, словно там мог прочитать ответ на вопрос. Ложь — это последнее, что должно быть между ними тремя, но ложь — единственное, что помогает Ники держаться на плаву. Аарон молчит и его лицо все еще выражает собой вселенский похуизм. Истерики, закатываемые им, не вязались с тем, как он держался в другое время. Впрочем, не Ники его судить. — Ты просто…? — у Аарона, очевидно, хорошее настроение, раз он сам готов продолжать разговор. Первые несколько недель добиться от близнецов хоть пару слов было так сложно, что Ники иногда начинало казаться, что он сходит с ума в постоянной тишине на фоне его голоса. Хэммик нервно улыбается, устремляя взгляд в колени. Лгать не хотелось равносильно тому, как не хотелось говорить правду. Он знает, что Аарон гомофоб, поэтому не думает, что близнецу будет интересно слушать про то, как его кузена не приняли такие же гомофобные родители. Более того, любое упоминание ориентации Ники кончалось очередным скандалом. Ники подумал, что сейчас сил на чужие припадки у него нет, так что он просто уйдет в свою комнату, если Аарон решит выговорить все, что он о нем думает. На самом деле Ники не планировал рассказывать что-либо о своей ориентации Эндрю и Аарону. Как минимум, в этом не было никакой необходимости. Они только начинали ладить, и у Хэммика не наблюдалось желания портить зарождающиеся отношения своей личной жизнью. Хотя сам факт того, что он скрывает от кузенов Эрика давил на него. Точнее, он не скрывал, просто не рассказывал. Намеренно умалчивал. Думал, что если его все-таки спросят напрямую, он, естественно, ответит искренне, но пока таких ситуаций не возникало, он старался не думать об этом ни с какой стороны. Инициатором разговора на эту тему стал, как ни странно, Эндрю. Точнее, его вопрос, первый, прозвучавший за две недели их совместного проживания, относился немного к другой теме, а именно: — По какой причине твои мать и отец, — Эндрю произносит два этих слова с презрением. — Не участвуют в этом? — Миньярд спокойно перебил самого Хэммика, что в тот момент рассказывал, как долго не мог определиться между серыми и голубыми шторами. Под «этим» Эндрю, очевидно, подразумевал всю ту поеботень с опекунством. Ники не жалеет о ней. Нет, ни капельки. Ники оторвался от того, чем он сейчас занимался, — он вешал новые занавески в гостиной, пока рядом с ним стоял максимально недовольный своей ролью помощника Аарон. Хэммик в тот момент был настроен дружелюбно, но даже тогда его улыбка померкла, становясь искусственной. — У нас с ними разногласия в некоторых аспектах моей жизни. Аарон поднимает на него ореховые глаза, и Ники думает о том, что Аарон знает значительно больше своего брата, ведь с Эндрю Ники знаком от силы год, когда как Аарон жил сравнительно недалеко с самого начала. Эндрю, в тот момент лежащий на диване, напоминающий ленивого хищника после сытного обеда, поднял голову и уставился на Ники в упор, не мигая. У Хэммика скользнула капелька пота между лопатками, а табурет под ногами опасно закачался. — Не понимаю, — драматично отрезал Эндрю, от чего Ники в который раз убедился, что перед ним все еще ребенок. Впрочем, ребенок с ножом где-то под бордовым джемпером Хэммика, так что рисковать не хотелось. — Как бы тебе объяснить… — Ники на секунду затих, после чего вернулся к тому, чтобы вешать занавески дальше, хотя руки успешно дрожали. Аарон закатил глаза. Так делают все подростки. Закатывают глаза. Но Ники был рад этому, ведь это означало, что оба кузена достаточно доверяют ему, раз ведут себя так вызывающе. Впрочем, Ники никогда не отвечал на их подсознательные провокации. — Дело в том, что мои родители, они… — палец промахивается мимо петельки, и Ники почти роняет штору. Аарон от усердия закатить глаза, как можно дальше, чуть не пропускает момент, когда нужна его подстраховка. — Блять, я не знаю, как это сформулировать. — Ты не поверишь, но словами, — скептически замечает Аарон, подавая Ники тяжелую штору обратно. Ники благодарно и выразительно смотрит на него. В конце концов, Хэммик рубит с плеча, и это не хило так подкосило. — Родители против моей помолвки с Эриком. Повисла тишина, во время которой Аарон вышел из образа, округлившимися глазами уставившись на Ники. Эндрю резко сел на диване, словно готов был наброситься. Но на Ники или Аарона было не ясно. Хэммик подумал, что четыре года разницы не так уж и много, но сейчас он словно был отдален от них на тысячи километров. — Ты… — Аарон подавился воздухом. — пидор? Ники поморщился, не скрывая этого, пока внутри все заныло, заскрежетало и зацарапало. От боли пальцы снова выпустили штору, но Аарон не подхватил ее, позволяя упасть на пол. — Я не хочу, чтобы ты называл меня или кого-то другого подобным образом. Гомосексуал или гей, — предложил Ники, и это был единственный раз, когда он попытался в открытую противостоять кузену. Скандал, развернувшийся дальше, Хэммик вспоминал иногда с улыбкой, а иногда с содроганием, потому что крик Эндрю: «Аарон, блядь, заткнись! Не твое сучье дело, с кем спит этот идиот!» — до сих пор звучит в его ушах, так же, как и звон разбитого об стену стакана, чтобы привлечь их внимание. Следующие слова не принесли Ники ничего, кроме режущей внутри боли и ощущения того, что он «грязный». И он предпочел никогда не вспоминать их. Шторы удалось повесить только спустя двое суток. За эти три месяца многое изменилось, так что сейчас тема ориентации максимум могла заставить Аарона скрыться обратно в своей норе. Ники не хочет этого, но врать сил и желания не было. Никогда. Закинув руки за голову и потянувшись на диване в притворном образе релакса, Ники будничным тоном отвечает: — Я просто пытался договориться с матерью и… отцом о встрече. Не удалось. — Очевидно. В глазах Аарона появилось осуждение, которое он даже не стал скрывать. Закатив глаза — вновь — и цокнув языком, он фыркнул и пробурчал что-то о его идиотизме. Ники не стал спорить. Спорить с Эндрю бессмысленно, ведь если тому действительно важен исход спора — у него есть очень весомый способ нахождения компромисса — нож, не покидающий его ни на секунду. Спорить с Аароном чревато его истеричным настроем, но если спор на отвлеченную тему, то можно скоротать время. Сейчас Ники не хотелось ничего, кроме как расплакаться. Поэтому он улыбнулся. — Есть хочешь? — Хэммик поджал губы, понимая, что если сейчас попытается что-то приготовить, разольет, разобьет, рассыпет и уронит все, что не привинчено к полу. — Закажите с Эндрю пиццу. Внимательный взгляд Аарона прилип к Ники, но Хэммик стойко выдержал его, пока внутри все ломалось и рушилось. — Нет, — наконец произносит Аарон, и неизвестно, что именно он имел в виду. — Я отказываюсь снова разговаривать с тем доставщиком пиццы. Он такой же, как и- — Аарон оборвал сам себя, нахмурился и молча скрылся на кухне. Ники подумал о том, что Аарон слишком близко к сердцу принимает безобидный флирт, которым в последнее время Хэммик научился обмениваться с курьером. Последний безуспешно пытался вытянуть на разговор кого-то из близнецов, но в случае с Эндрю чуть не попрощался с пальцами, которые ему прищемили, захлопнув дверь, а Аарон устроил истерику прямо на пороге, крича о том, что… мягко говоря, что он не принадлежит к нетрадиционной ориентации и подобные шутки вызывают у него негативные эмоции. Мягко-мягко говоря. Ники прикусывает губу, сдирая зубами только-только зажившую кожицу, бездумно вслушиваясь в шорохи на кухне. Только бы не заплакать. Хэммик опускает руки на колени и смотрит на ладони. Ему не кажется, они действительно дрожат. И Ники с интересом рассматривает то, как его тело не справляется с его душевными переживаниями. Он сам не замечает, как перестает дышать, потому что любой вдох будет слышен на весь дом протяжным всхлипом от боли. Следующее, на что Ники обращает внимание — привычно скользя по ним взглядом — продолговатые шрамы по всей длине от запястья до локтя. Больше, чем то, что он хотел наладить контакт с родителями, Ники сожалеет лишь, что когда-то не хватило смелости довести начатое до конца. На коже, что на пару оттенков темнее бронзы, белые шрамы были видны так хорошо, что в будущем Ники пришлось перенести косметическую операцию, дабы избавиться от них навсегда. Но в то время Хэммику даже в голову подобное не пришло. Он смог принять свое прошлое, хоть и не был уверен, что сможет перенести то время ещё раз. Шрамы выцветали, тускнели, и если не приглядываться, сразу не заметишь — внутреннюю сторону руки не всегда и увидишь. Впрочем, от внимания Эндрю шрамы не ушли. Это был очередной, наполненный голосом Ники ужин, настолько поздний, насколько его ещё можно назвать ужином, а не ранним завтраком. Близнецы, чьи каникулы начались сравнительно недавно, спускались и были более активны в темное время суток, но после пары тяжёлых взглядов, Ники прекратил шутить на эту тему. Ники замечал взгляд кузена на своих руках и раньше, но в тот вечер Эндрю буквально не отрывал от них глаз, молча пережёвывая свою лазанью. Сейчас Миньярд, как никогда, был похож на хищника, затаившегося в засаде: напряженно сведенные вместе лопатки, помутневший от усердия взгляд, плавные, наполненные силой движения. Хэммик поборол дикое желание спрятать руки под стол, не переставая жестикулировать, заставляя себя продолжать говорить. Ведь Аарон даже кивнул пару раз! Неожиданно, но ожидаемо, Эндрю вдруг протянул руку и ухватился пальцами за тонкое запястье Ники, дёрнув его руку на себя. Не достаточно, чтобы причинить боль, но сильно, чтобы Ники наверняка обратил на него внимание. Хэммик не стал сопротивляться, хотя и чувствовал в действиях кузена грубый, наполовину неуверенный в своей надобности вопрос: «можно?» Можно. Делайте со мной что угодно, только не разрушайте себя и друг друга. Аарон замер, не донеся вилку до рта, напряжённо следя за движениями брата. Ники тоже притих, наблюдая лишь за выражением лица Эндрю. Тот же перевернул ладонь Ники вверх и притянул послушную руку ближе к себе, ставя локтем на столешницу. Аарон перегнулся через стол, уставившись на шрамы. Ники в тот момент хотелось провалиться сквозь землю или вылезти из своей кожи, но он лишь натянуто улыбался, чувствуя, как внутри все наполняется холодом и страхом. Как они отреагируют? Начнут презирать? Перестанут доверять? Отвернутся? Снова закроются в себе с целью никогда больше не попытаться наладить контакт? Светлые брови Эндрю сдвинулись к переносице, а губы сжались в плотную полоску, но это были все изменения, что произошли в нем. Аарон отреагировал более по-человечески. Похуистическая маска спала с его лица, глаза расширились, а рот невольно приоткрылся. Аарон поднял ошеломлённый взгляд на Ники. Тот неуютно пожал плечами и грустно улыбнулся уголками губ. — Не все такие сильные, как вы, — Хэммик мягко вырывает руку из пальцев Эндрю и опускает ее под стол, сразу чувствуя себя защищённым. — Ты же мог умереть, — тупо произносит Аарон, все ещё неверяще вглядываясь в лицо Ники. Тот удержался от того, чтобы закатить глаза. Они плохо на него влияют. — И хотел, — Хэммик не видит повода лгать. Он все ещё готов быть предельно честным и открытым с ними. И он принял и будет принимать вновь и вновь свое прошлое, так как понимает, что без этого далеко он не продвинется от скользкого края ямы. Эндрю молчит, но что-то в его взгляде меняется. Ники не может сказать, что именно, но ему начинает казаться, что в этом доме его все ещё могут понять. Потому что ни один из близнецов ничем не показывает осуждение или презрение. Аарон выглядит так, словно он потрясен. В тот день они впервые втроём устроили марафон фильмов. И кузены были более-менее сносными. Даже Эндрю не был таким Эндрю. Но сейчас эти шрамы были горьким напоминанием о том, что было в прошлый раз, когда Ники опустил руки. Он не может. Сейчас у него нет на это права. Только бы не сорваться. Хэммик делает глубокий, но осторожный вдох, потому что в противном случае он точно задохнется. Хрип последовавший следом, раздирал горло, но был почти не слышен. Шебуршание Аарона на кухне не прекратилось. Ники помутневшими от отчаяния глазами уставился в пол перед собой, вновь бездумно царапая ногтями кожу поверх шрамов. По-блядски болезненный ком в горле давил так сильно, что Хэммику снова стало казаться, что он задыхается. Только бы не заплакать. Ники не хватало объятий, как воздуха. Его тактильный голод достигал таких размеров, что он готов был сжать Аарона в своих руках в любую удобную минуту. К Эндрю Ники даже не подходил, так как за три месяца усвоил, что близнецу совершенно не нравятся любые прикосновения. Хэммик догадывался, что за этим стоит не одна ужасная история из чужого детства, но старался не лезть и не давить. Если кто-то из кузенов захочет что-либо ему рассказать, доверить, он выслушает. Но до этого момента он будет молчать, терпеливо ожидая, пока они будут готовы. Но тактильный голод никуда не исчезал. Ники нужен был Эрик. Ему катастрофически не хватало его. Они созванивались все реже, так как у Эрика были завалы по работе, а Ники банально не хватало сил, чтобы продолжать улыбаться и врать ему, что он со всем справляется. Он справляется, да, но ему все чаще начинает чудиться, что это лишь иллюзия прогресса. Ники не позволяет этим мыслям одолеть его, но иногда они все же находят возможность заполнить разум, от чего Ники хотелось взвыть. Но он лишь улыбался, рассказывая близнецам о том, как хорошо в Германии по пятницам вечером. Умалчивая о том, как он хочет вернуться туда прямо сейчас. Аарон появился в проеме кухни, окидывая Ники недовольным взглядом. Хэммик вспомнил, что оставил там пролитую на пол воду. Поразительно, как ему было на это положить в данный момент. Видимо, Аарон тоже это понял, так как возникать не стал, лишь посверлил какое-то время нечитаемым взглядом и улизнул на второй этаж, утащив с собой две полные тарелки читос. Что ж, теперь Ники может быть спокоен — в ближайшие двенадцать часов дети будут питаться читос, что были закуплены в огромных количествах. На крайний случай голода в морозильнике лежало мороженое. Либо в Аароне проснулся братский инстикт, и он спокойно передаст Эндрю его долю добычи, либо мир остался прежним, а это значит, что Аарон по-скотски швырнет в близнеца тарелку, и не дай бог, тот ее не поймает. От пола придется отдирать и Аарона, и читос. Впрочем, эти мысли не надолго отвлекли Ники от давящего кома в горле. «Привет, пап, это…» Ники до сих пор слышит свой собственный голос в голове. Это бесконечное повторение ненавистной фразы: «Привет, пап, это…» «Это твой сын, Николас, который не хочет быть изгоем, который не хочет, чтобы его игнорировали, который хочет, чтобы в их семье наступил покой и понимание». Но, видимо, желания Николаса расходятся с желаниями родителя. Какая жалость. Он больше так не будет. Ники хочется стать маленьким-маленьким, таким, чтобы никто не нашел его, забиться между подушек, спрятаться от пожирающего холода, перестать принимать решения, которые давят, давят, давят. Давят со всех сторон. «Хэй, не вешай трубку, пап». «Пап, давай поговорим, хорошо?» «Пап, послушай, пожалуйста, я не займу много времени». «Я прошу лишь выслушать, пожалуйста, пап!» «Пап?.. Ты где? Мне страшно, пап. Останься, пожалуйста. Хоть не надолго». Ники хочется закричать так громко, чтобы его, наконец, услышали. Но вместо этого он улыбается, улыбается, улыбается, словно это что-то может решить, может как-то помочь. Нет, нет, он абсолютно бесполезен, беспомощен, он ничего не может, он ни с чем не справляется. Ники так страшно, страшно, что он действительно не справится, что не сможет обеспечить настрадавшимся за такую короткую жизнь близнецам те условия, о которых сам когда-то мечтал. Ужас сковывает его, не дает двигаться, заползает в легкие, оседая в них, не давая вдохнуть. Ему нужен Эрик и успокоительное. Возможно, ему придется вернуться к курсу антидепрессантов. Но для Ники все еще главной целью стояло благополучие его кузенов, так что он думает, что его желания могут подождать пару лет. — Сука, сука, сука, — шепчет он рваным шепотом, срываясь на хрип, вцепляясь ногтями в кожу головы. Острые локти уперлись в колени, пока голова кружится, кружится, кружится. Ему кажется, словно он падает. Падает обратно в яму, из которой так долго пытался выбраться, падает обратно в пропасть, от Эрика, от близнецов, от всего реального, за что он так отчаянно цеплялся. «Николас. Не звони больше». (Мам, мама, мамочка, пожалуйста, позволь мне вернуться к вам. Я все ещё люблю тебя). «Забудь мой номер, Николас». (Забыть? Но как? Я же люблю тебя!) «Ты больше не мой сын. Не звони». Дрожащие руки обхватывают голову, зарываясь длинными пальцами в кудри и дёргая за их корни. Ники кажется, что он умирает. А он, блять, знает чувство, когда ты на грани между жизнью и смертью. На глаза наворачиваются слезы, и две капли срываются с густых ресниц, впитываясь в ткань на коленях. Ники скорее догадывается, чем действительно чувствует, как его трясет от сдерживаемых всхлипов. Он все ещё не хочет выглядеть нелепо перед кузенами. Для них он должен оставаться счастливым и беззаботным парнем, что улыбается без причины и все его проблемы сводятся к тому, что он полил фикус на два часа позже обычного. Но у него, похоже, нихуя не выходит. Ники думает, нет, надеется, что его никто не видит. Ему все ещё кажется, что он не имеет права на какие-либо эмоции, кроме положительных. Он ошибается, как никогда в жизни. (Кроме того случая, когда он решил запить ментос пепси. Это тоже было ошибкой). Ники кажется, что он совершенно один. Со всех сторон на него давит что-то невидимое, возможно, три гудка, оповещающие, что абонент сбросил вызов. Голова кружится, перед глазами помутнело, а руки так дрожат, что даже вцепившись до боли в пальцах в волосы, локти все равно срываются с коленей. Спина и плечи крупно вздрагивают от сдерживаемых внутри всхлипов и хрипов. И никто не может помочь. Никто и не должен помогать. Ники пытается вдохнуть, всего разочек, но вместо этого захлёбывается и давится воздухом, глаза печет от слез, а лёгкие скрючивает от подавляемых звуков. Очевидно, Ники мало что слышал из звуков реального мира. Поэтому он не заметил, как рядом с ним на трясущийся диван робко опустился Аарон. Близнец пару секунд сидел молча, вслушиваясь в чужое тяжёлое дыхание и едва слышные всхлипы. Дрожащие руки и плечи и полная разбитость вовсе не вязались с привычно всегда беззаботным Ники, но сейчас, он, хотя бы, был больше похож на человека. Эндрю, спустившийся вслед за братом, замер в проёме кухни, молча взирая то на кузена, то на брата, что замер в нерешительности подле старшего, после чего послал Аарону максимально, по его мнению, красноречивый и понятный взгляд, и юркнул по лестнице обратно к себе. Аарон проводил его злым взглядом, но эта гримаса тотчас исчезла, стоило ему перевести взгляд обратно на Ники. В его глазах проскользнуло сочувствие. Аарон раздумывает ещё буквально пару секунд. После чего осторожно касается кончиками пальцев плеча Ники, вслед за чем скользит ими вверх и кладет ладонь полностью на тонкую руку. Ники вздрагивает, дёргается и отшатывается, тотчас поднимая голову. Его дрожащие губы тщетно силятся что-то сказать, пока влажные глаза скользят по лицу Аарона, выискивая осуждение или разочарование. Близнец сглатывает, тихо вздыхает и садится на диване боком на колени, раскидывая руки в стороны в наигранно недовольном жесте. Ники гипнотизирует его широко распахнувшимися карими глазами, стараясь оставаться в реальности, словно не веря, что его не отталкивают, а принимают. Причем, принимают очень буквально — принимают в объятия. Возможно, Аарону могло стать самую чуточку совестно от того, что даже находясь на грани нервного срыва, его кузен все ещё пытается, в первую очередь, позаботиться о чужом комфорте, нежели собственном душевном состоянии, но это вряд ли. — Блядь, ну иди ты уже с-сюда, — Аарон не успевает договорить, как Ники шквалом срывается с места, с благодарностью прижимаясь к кузену всем телом, обнимая его так крепко, словно он мог упасть. Аарон нервно вспыхивает румянцем, но тотчас овладевает собой, вытаскивая руки, зажатые между ними, и закидывая их на чужую шею, осторожно начиная поглаживать трясущиеся плечи. Ники кажется, что он заново учится дышать. Слезы не останавливаемым потоком текут из глаз, прочерчивая на щеках жгущие полосы. Голова все еще кружится, кружится, кружится, но чужие руки, что несмело опустились на его плечи, приземляют так, словно Ники снова может вдохнуть. Он действительно пробует дышать, и Аарон мелко вздрагивает от чужого болезненного всхлипа. — Э-э, — охрипшим голосом бормочет Аарон. — Все будет хорошо? — он звучит так неуверенно, что Ники все же давится смешком, полным иронии. — О. Ладно. Разумеется… В таком случае — нихуя хорошо не будет, сам знаешь, но ты, как бы, типа, справишься. — пальцы Аарона скользят по пушистым волосам, снимая с них резинку. — Наверное. Ники хотелось бы поспорить, сказать: «Как можно справиться с гомофобными родителями?», но вместо этого он крепко зажмурился и уткнулся лицом в когда-то свою толстовку на плече Аарона. Тот не возражал, продолжая неумело водить руками по его спине и плечам. — Э… Ну, это, знаешь, вроде как, это твои… родители, — Хэммик с трудом из-за шума в ушах, но различает отвращение в тоне Аарона. — Но это не значит, что они не являются… я все еще считаю их теми еще… пиздоглазыми мудоебищами, — искренне договаривает Миньярд, и Ники едва заметно кивает. — Так что забей на них и… — Аарон не договаривает, а Ники больше не слушает. Как он может забить на, буквально, тех, кто милостиво подарил ему жизнь, воспитал и обеспечил? Возможно, он попытается в будущем. Возможно, он все-таки удалит из списка контактов: «мама» и «отец». Возможно, он сделает это прямо сейчас- Ники предпринимает попытку сдвинуться с места, но истощенный организм отказывается подчиняться. Аарон, заметив чужое шевеление, настойчиво и принудительно опустил плечи Хэммика обратно, крепче прижимая к себе, сцепляя руки на его поясе. Ники сжимает в пальцах толстовку на узкой груди и снова-снова-снова всхлипывает, пока внутри все заново рушится и выстраивается в нечто новое. Подкрепленное не одним голосом Эрика через мобильную связь, а красной крышей Их Дома в Колумбии, запахом купленного им когда-то парфюма, что источала его толстовка на Аароне, бледными руками кузена, держащими его, чужим дыханием над ухом и совсем тихим смехом, что слышен от близнецов, когда Ники удается удачно пошутить. Вероятно, люди называют это «исцелением». Слезы рано или поздно заканчиваются, и Ники накрывает непродолжительная сухая истерика, от которой по его телу проходятся судороги, а из содранного горла слышатся тихие смешки. Аарон что-то бормочет про «безответственность», но прежде, чем Хэммика окатывает волной ледяного ужаса, поясняет, что имеется в виду безответственность по отношению к своему психическому здоровью, немного перефразировано, но смысл не меняется. Ники может лишь хихикнуть, крупно вздрогнув. Когда Ники неуверенно отпускает Аарона, отстраняясь, у него не хватает сил даже на благодарность вслух. Хэммик просто устало кивает, пряча измождённый взгляд на своих руках. Аарон потирает подушечками пальцев закрытые веки и вяло ударяет кулаком в чужое плечо, от чего Ники покачивается на месте. Спустя пару минут ему в руки всунули стакан воды, и Ники смог одними губами проговорить: «спасибо», на что Аарон отмахивается, забирает уже пустой стакан и ставит его на тумбу рядом, снова опускаясь на диван подле Хэммика. — Поспи. Это не просьба и не забота, это распорядок дня, это очередной пункт, это следующий обязательный шаг, который должен быть очевидным. Ники кивает, сжимает руки на коленях в кулаки и не двигается с места. Голова все ещё кружится, глаза болят от слез, а внутри так пусто-пусто, словно его полностью выпотрошили. — Тебя проводить до спальни? — любезно усмехается Аарон, хмуря светлые брови, и Ники не думает, что это странно, что именно тот Миньярд, с которым они устраивали скандалы каждый второй день, сейчас терпит его так долго. Ох, черт. Аарон же ещё и обнял его. Это считается достойным поводом для того, чтобы от радости повеситься? Когда-нибудь он завяжет с суицидальными шутками в своей голове. — Я не… не пойду туда, — собственный голос кажется ему чужим, тихим, хриплым и абсолютно безрадостным. Аарон пару секунд гипнотизирует его тяжёлым взглядом, после чего усмехается уголками губ и пожимает плечами. — Да пожалуйста. Ники падает боком на диван, благо, тот достаточно длинный, чтобы на нем без проблем умещались такой компоновкой двое людей. Хэммик подтягивает ноги к груди, устраивая руки перед собой, так, чтобы видеть шрамы, вжимая голову в плечи, смотря уставшими глазами перед собой — на темный дверной проем кухни. Ему кажется, что он постарел лет на сто. Аарон недовольно шевелится и неловко, словно не до конца веря, что действительно предлагает ему это, произносит: — Ты можешь… лечь мне на… колени? — подросток хмурится и кладет себе на ноги одну из декоративных подушек. «Кто-то пересмотрел романтических постановок», — лениво думает Ники, давая себе обещание показать близнецам какой-нибудь детектив вместо сопливых драм. — Спасибо, — шепчет Ники, закрывая, наконец, глаза, не вдумываясь в произнесенное слово, опуская тяжёлую и абсолютно пустую голову на подушку. Аарон нервно хмыкает, дёргая узкими плечами. Возможно, Аарон действительно чувствовал, что Ники нельзя оставлять одного, или же ему просто в падлу было куда-либо уходить из прохладной, полутемной гостиной. — Себя благодари, придурок, — и Ники искренне не понимает, о чем он. *** Когда Ники открывает глаза, в гостиной совсем темно. Шторы плотно сдвинуты, отчего нельзя понять, какое сейчас время суток. Хэммик с трудом садится, отчего плед, кем-то бережно брошенный на него, падает рядом. Ники моргает, после чего поднимается с дивана на шаткие ноги и нетвердыми шагами добирается до окна. Голова кружилась, а слабость по всему телу не давала нормально соображать. — Я словно после недельной голодовки, — уныло бормочет Ники себе под нос, усмехаясь, вглядываясь в сумерки за окном, пытаясь понять — он проспал около семи минут или двадцати четырех часов? Хэммик старается двигаться бесшумно, он тихо проскальзывает в коридор, слабыми руками выуживает из кармана пачку сигарет и выходит из дома на темную улицу. Одинокие машины, мигая фарами, с хрустом асфальтовой крошки под колесами, пару раз проезжают мимо, но Ники не видит их, облокотившись локтями о перила, смотря пустым взглядом перед собой. Третья по счету сигарета мало чем помогала урчащему животу, но зато голова прояснилась, словно перестав болеть. — Ты. — беспристрастно сообщает голос позади, и Ники неторопливо оборачивается, ежась от холодных порывов ветра. — Я. — подтверждает он, уязвимо улыбаясь и поправляя на плечах плед. Эндрю стоит в дверях дома, положив руку на косяк, внимательно разглядывая Хэммика перед собой. Ники ненамеренно думает, что когда на близнецах тапочки-лягушки, что он купил всем троим, он не в состоянии воспринимать их, как реальную потенциальную угрозу. На Эндрю бирюзовый свитер, очевидно, принадлежавший когда-то Ники, который был привезен последним из Германии — на груди была вышита маленькая овчарка. Эндрю молчит еще несколько секунд, после чего кивает — самому себе или кузену — загадка, и исчезает в доме. Ники снова кутается в плед, и переводит уже более осмысленный взгляд обратно на улицу. Ветер швыряет листья по дороге, завывая в соседних трубах, после чего тушит почти дотлевшую сигарету. Хэммик пару раз моргает, избавляясь от комка в горле, что снова попытался придушить его, после чего идет в теплый дом, давая себе обещание купить Аарону пару пачек маршмеллоу, о любви к которым Ники узнал совершенно случайно. Оставалось лишь передать их прямо близнецу в руки, ведь в противном случае, как из-под земли, появится Эндрю с твердым намерением самостоятельно уничтожить зефир. Тихо усмехнувшись, Ники в последний раз вздрагивает от холода, и заваливается обратно в дом, запинаясь об обувь, неожиданно раскиданную по полу — судя по всему, Эндрю выместил свои, какими бы те не были, эмоции, на ни в чем неповинных кроссовках. Ники нашел бы милым то, что Эндрю почти сразу появился для того, чтобы проконтролировать его и его состояние, но имя Эндрю и слово «милый» даже на подсознательном уровне отказываются стоять рядом. Ники мутным взглядом смотрит на дверь своей комнаты, покачиваясь с пятки на носок в коридоре, после чего принимает решение и все же заходит в спальню. Какого же было его удивление, когда вместо привычных, блядских синих штор на окнах спокойно покоились нежно-коричневые портьеры, тихо покачиваясь от сквозняка из окна. Ники тупо открывает и закрывает рот, моргает, пытаясь понять, не является ли это его глюками, но стоит ему опустить взгляд на кровать, как он понимает, что ему кристаллически похуй на все происходящее в данный момент. Ощущения, что он спал почти сутки, ни малейшего, так что Ники без единой мысли в голове ложится обратно в постель, почти не думая, каким хорошим был тот, кто придумал сон. Когда Ники просыпается во второй раз, на часах на стене четыре часа дня, и его все максимально устраивает. В комнате стоит лютый холод, но вылезти из-под одеяла кажется мазохизмом, поэтому Хэммик кутается сильнее, садясь в кровати. Его мозг лениво и неуверенно бормочет о том, что постельное белье тоже другое, но у Ники нет сил удивляться, все были потрачены на коричневые шторы, что, между прочим, оказались либо действительно реальными, либо очень хорошей галлюцинацией. Вдруг раздается тихий стук, и, не дождавшись ответа, дверь в комнату распахивается, и Ники переводит заторможенный взгляд на входящих. На секунду ему кажется, что у него двоится в глазах, но потом он с облегчением вспоминает, что живёт с близнецами. Аарон кидает на него внимательный взгляд и проскальзывает к окну, громко захлопывая его. Эндрю недовольно замирает в проходе, складывая руки на груди, окидывает Хэммика оценивающим взглядом, после чего исчезает, не сказав ни слова. — Приветик, — стараясь звучать не так убито, как себя чувствует, хмыкнул Ники, наблюдая за резкими дерганными движениями Аарона, что раздвинул шторы, впуская свет. — Засунь свой «приветик» себе в задницу, — беззлобно парирует Миньярд, опускаясь на кровать подле Ники и хмурится, смотря на него. — Ты спал почти двое суток, мы думали, что ты сдох. Ты вообще знаешь, что такое нормальный режим? — Слышал о нем когда-то, но лично повстречаться не доводилось, — Ники переводит безжизненный взгляд с лица Аарона в окно, и снова цепляется за шторы. — Откуда? — рука нехотя шевелится, отрываясь от одеяла и вяло тыкая пальцем в сторону занавесок. Аарон дёрнул плечом, поджимая губы, словно он говорил о чем-то максимально неприятном. — Мы слышали, как ты жаловался своему… этому, — Аарон сделал жест рукой. — Ну, ты понял, кому, по телефону на шторы в комнате. Да и во время своей… истерики ты… упомянул о них. Волна тихого ужаса окатила Ники, заставляя выпрямить спину. Он вообще говорил в тот момент? Как много он успел выдать из того, что мог бы ляпнуть? Хотя, в самом противном случае, он вряд ли был бы до сих пор жив, не так ли? — И вы решили, — Хэммик делает вдох. — Вы решили купить и повесить новые шторы? — резюмирует Ники, обводя скептическим взглядом комнату, а затем лицо Аарона. Тот выглядел так, словно сам не мог поверить в это. — Как видишь, — пожимает плечами Миньярд, после чего нервно качает ногой в воздухе. — Эндрю взял твою кредитку. — Я не удивлен, — замечает Ники, морщась, но облокачиваясь спиной о стену позади себя. — Вы что-нибудь ели? На лице Аарона проскользнуло раздражение. — Нам не пять лет, Ники, — твердо отрезает он. — Думай больше о себе, придурок. — Это не ответ на мой вопрос, — возражает Хэммик, и Аарон снова нервно дернулся. — Да, а теперь отвали от меня, — Миньярд рывком поднимается и направляется к выходу из комнаты. В дверях он чуть не сталкивается с вернувшимся Эндрю, но не огрызается, лишь напряженно замерев у стены, наблюдая за братом. Тот пришел с… подносом, на котором стояла тарелка почти-не-подгоревшего омлета, пара тостов, банка с джемом и кружка с дымящимся кофе. Сказать, что глаза Ники распахнулись до размеров пятицентовика, ничего, по сути, не сказать. — Либо ешь, либо это окажется у тебя за шиворотом, — объявляет Эндрю, почти швыряя тарелку на колени Хэммика, а тому кажется, что сейчас он вполне может расплакаться вновь. Аарон беззвучно взирает из темного угла, и пока Эндрю в комнате, его плечи всегда напряжены. — Понял, — стараясь звучать жизнерадостно, отвечает Ники и уже протягивает руку, чтобы коснуться Эндрю, но в последний момент отдергивает. Миньярд, что мгновенно ощетинился, отпрянул, но не стал тянуться за ножами. — Спасибо, — Хэммик перевел взгляд с одного кузена на другого. — Заткнись, — попросил Аарон, закатывая глаза так далеко, как только можно было. Эндрю недовольно поморщился, словно простое слово оскорбило его. — Я могу что-нибудь сде- — Закрой рот, Ники, — начиная закипать, повторил Аарон, но даже в полутьме комнаты был виден слабый румянец, окрасивший чужие щеки. Ники беспомощно перевел глаза на Эндрю. Тот качнулся с пятки на носок, склонив голову к плечу. — Шоколадное мороженое. Три ведерка.