Broken

Кацуки ненавидит ночную смену. Все знают, что у него есть режим дня. Он ложится спать в одно и то же время каждую ночь, спит полные 8 часов, а утром его будильник звонит в одно и то же время. Каждое утро. Независимо от того, какой сегодня день. Именно поэтому он не работает в ночную смену. Он просто отказывается. Все это знают. Очако теперь в огромном долгу перед ним за то, что он поменял свою обычную смену на её дурацкую ночную. Неважно, что причиной, по которой она вообще имела над ним такую власть, было глупое пари, что он продул, так как она пропустила парочку ударов во время их спарринга на прошлой неделе. Возможно, он проиграл пари, но всё же выиграл бой. Хотя не похоже, что он что-то выиграл, учитывая, насколько он потный и измученный после долгого преследования сраного злодея. В конце концов, ему даже не удалось задержать парня, потому что Пожиратель Солнца добрался туда примерно на 5 секунд раньше него. К чёрту это. Уже почти 3 часа ночи, и Кацуки думает, что мог бы даже пожертвовать душем, лишь бы скорее отправиться спать. Только на этот раз. Он уверен, что как только его голова коснётся подушки, он отключится. Он уже давно должен был крепко спать. И уж точно никто не должен сидеть перед его долбанной дверью. — Половинчатый? Эти красно-белые волосы ни с чем не спутаешь. — Какого хрена ты тут делаешь? — Я не знал, куда ещё пойти... Кацуки приходится напрягать слух, чтобы разобрать его слова. Голос Тодороки звучит грубо. Не так. Он звучит несчастно, а выглядит и того хуже. На левой щеке немного запёкшейся крови вокруг пореза, и ещё кровь, кажется, идёт из долбанного уха – правого, – что Кацуки замечает даже в темноте, потому что половина белых волос темная и влажная и прилипла к уху. У него разбита губа, и он выглядит так, словно плакал. Кацуки сглатывает. — Напал злодей? — спрашивает он, хотя знает, что это не так. Они оба знают. — Что-то типа того... Он наблюдает, как Тодороки медленно встает, морщась и держась за бок. Кацуки борется с желанием шагнуть вперёд и помочь ему подняться, но воздерживается от этого. Тодороки возненавидел бы за это. Знает, что он возненавидел бы. Вместо этого он проходит мимо, отпирает дверь и заходит в квартиру, даже не проверяя, идёт ли за ним Тодороки. Конечно, идёт. Ему же некуда пойти. Блондин снимает ботинки и, не утруждая себя тапочками, идёт на кухню, по пути прихватив аптечку первой помощи. Он наполняет водой два стакана и ставит их на барный столик рядом с аптечкой. Вскоре появляется Тодороки в носках. — Твой парень здорово тебя избил, — он скрещивает руки на груди и прислоняется к барному столику. — Пошёл ты, — парирует Тодороки, он звучит так слабо. — Это не твоё дело... Кацуки на это насмехается. — Что значит, блядь, не моё дело? Оно стало моим в тот момент, когда ты решил появиться перед моей дверью посреди сраной ночи, выглядя так, будто тебя несколько раз переехала ёбанная газонокосилка. — Он не хочет кричать, но это чертовски трудно. — Блядь, это стало моим делом с момента, как ты решил, блядь, скрыться ото всех. Представляешь, сколько раз Деку звонил мне, хныча о том, что ты покончил с собой или что-то в этом роде?! —Я не... Я бы не стал, — Тодороки медленно качает головой. — Я этого не хочу. — Верно,— горько смеётся Кацуки. — Но это то, что ты, блядь, делаешь. Каждый ебаный раз ты возвращаешься к этому куску дерьма! Ты, блядь, губишь себя! Он чертовски зол. На парня Тодороки, по очевидным причинам. Но также и на Тодороки за то, что он снова и снова возвращается к этому абьюзивному куску дерьма. За то, что думает, что это всё, чего он заслуживает. На Деку, который только намекал, но никогда прямо не спрашивал, в чём дело. Никогда по-настоящему не вмешивался. И в большей степени на себя, за то, что знал. Он знал. Он, блядь, знал, но ничего не сделал, потому что его эгоистичная задница не могла вынести того, что Тодороки с кем-то другим. Хотя у него был шанс, и он, чёрт возьми, упустил его, потому что был трусом. *** —Перестань быть грёбаным слюнтяем, ты ведёшь себя глупо, Шо! — О, я веду себя глупо? — зло смеётся он. — Ты ведёшь себя так, словно мы не виделись целую вечность, словно ты не трахал меня у стены, прежде чем остальные пришли! — Это не их сраное дело! Что ты, блядь, хочешь, чтобы я сказал? — Ничего. Я просто устал держать всё это в чёртовом секрете. Как будто люди не должны знать, что мы иногда вместе проводим время... — Господи, Шо, это просто секс. — Я не это имел в виду, — вздыхает он. — И мы оба знаем, что это не просто секс. Уже давно нет. — Ничего не знаю. Это просто секс, — повторяет он, и гетерохромные глаза встречаются с алыми. Ни один из них не сказал ни слова, пока двуцветный просто молча не ушёл, оставляя Кацуки, думая, что он, возможно, совершил самую большую ошибку в своей жизни. *** — Ты погубишь себя, Шо, — повторяет он, и Тодороки смотрит на него усталыми глазами, вероятно, не ожидал, что Кацуки использует это прозвище после стольких лет. — Либо ты прыгнешь с чёртового здания, либо он действительно изобьёт тебя до смерти. Двуцветный отводит взгляд, выглядя подавленно. — Он бы не... — пытается он, сглатывает. — Сегодня был плохой день. Я просто.. Если бы я не... — Остановись! — Кацуки почти уверен, что пара его соседей проснутся от этого и будут жаловаться, когда он в следующий раз наткнётся на них, но хрена с два его это волнует. Но что его действительно волнует, так это потрясенное лицо Тодороки. Блондин делает глубокий вдох и делает шаг навстречу. — Прекрати, блядь, оправдываться и защищать его, — говорит он твёрдым голосом. — Ты этого не заслуживаешь. Я понимаю, тебе кажется, что это происходит по какой-то ебаной причине, но это не так. Ничего из этого. Тодороки издает звук, ужасно похожий на всхлип, и Кацуки сглатывает огромный комок в горле. — Позволь мне помочь тебе. Чёрт, если ты не хочешь, чтобы я помог... Просто, блядь, поговори с Деку. С кем-нибудь. Прошу... Другой некоторое время не отвечает. Его взгляд устремлён в пол, и Кацуки видит, как по его щеке скатывается одинокая слеза. — Я устал, Бакуго. Кацуки медленно протягивает руку, давая собеседнику достаточно времени, чтобы отстраниться. Когда он не двигается, блондин расценивает это как разрешение смахнуть слезу с уголка рта Тодороки. Он не убирает руку, вместо этого перемещая её, чтобы погладить его волосы так, как, он помнит, ему нравится, в ответ другой закрывает глаза. — Давай тебя подлатаем, ладно? Он подводит Тодороки к дивану и осторожно опускает на него, затем садиться перед ним на колени и начинает обрабатывать раны. Порез на щеке не так плох, как показался сначала. Кацуки больше беспокоит ухо, потому что там много крови, хотя блондин вскоре понимает, что на самом деле это кровь из раны на голове, что скопилась в ухе. Это, должно быть, неприятно. Тодороки просто уставился в пол пустыми глазами, пока Кацуки обрабатывает раны. Он бы предпочел, чтобы его осмотрел настоящий врач, но он знает, что упрямая задница Тодороки просто откажется, так что пока этого достаточно. Он устал, они оба устали. Может быть, ему удастся убедить другого лечь в больницу после того, как они оба поспят. — Прости. — За что? — Просто, — пожимает плечами Тодороки, его глаза всё ещё устремлены в пол. — Прихожу сюда. Вовлекаю тебя в свои проблемы... Мы ведь в ссоре... — Ты же знаешь, что я всегда буду рядом, верно? Затем он переводит взгляд на Кацуки и сглатывает. — Прости меня, — повторяет он. — Видимо со мной что-то не так. Я не знаю, как это исправить. Я не знаю, что делать... Кацуки качает головой. — С тобой всё в порядке, это не твоя вина, Половинчатый. — Но я продолжаю возвращаться и не знаю почему! — Да потому что он, блядь, манипулирует тобой. Потому что какая-то ебанутая часть твоего мозга думает, что так и должно быть, что этого ты заслуживаешь. — Старатель, чёрт его дери, вбивал подобные мысли ему в голову с детских лет. — Но это не так. Это не так, Шо, ты заслуживаешь гораздо большего. Ты заслуживаешь весь этот грёбаный мир. — Кацуки... — Давай...Давай немного поспим, а завтра разберёмся с этим дерьмом, — Кацуки снова запускает пальцы в его волосы, медленно поглаживая. На них всё ещё осталась запёкшаяся кровь, из-за чего волосы местами кажутся розовыми. — Мы разберёмся с этим вместе. Но сначала поспи. Тодороки медленно кивает, и Кацуки убирает руку, когда он пытается встать. — Можно я... Я хочу сначала принять душ. — Точно. Я принесу тебе полотенца. — Пойдешь со мной? Кацуки не отвечает. Он не должен. Тодороки ранен и уязвим, и это кажется сейчас просто неуместным. В лучшем случае всё просто вернётся на круги своя, если они сделают это сейчас. А это не то, чего хочет Кацуки. — Мне нужно это, Кацуки. Пожалуйста. И если Тодороки, блядь, Шото, умоляет, то это не самая большая его слабость. *** — Мне нужно... Позволь мне, чёрт возьми, Кацу... Блондин ухмыляется, когда другой сжимается вокруг его пальцев, ища большего трения. — Попроси правильно, принцесса. — Дай мне уже кончить, пожалуйста, Кацуки. Пожа-ах! Кацуки правильно сгибает пальцы.  — Это было не так уж трудно, не так ли, Шо? Тебе просто нужно было вежливо попросить, — говорит он, доводя Шото до оргазма. Он быстро понял, что именно так Шото нравится больше всего. Неспешно, Кацуки оберегал, подталкивал и оттягивал его оргазм как можно дольше. И даже если зрелище того, как Шото кончит уже не было достаточной наградой, другой всегда заботился о том, чтобы Кацуки получал именно то, что хотел. *** Кацуки сглатывает. — Да, — кивает он, а затем качает головой. — Нет. Я не хочу делать это только для того, чтобы при следующем удобном случае ты вернулся к этому мудаку. Я хочу всё исправить. Я хочу заботиться о тебе, я хочу засыпать в одной постели и просыпаться рядом с тобой. Я хочу, чтобы все знали, что ты мой. Я хочу дать тебе всё, что ты заслуживаешь, и даже больше. Я хочу... хочу настоящих отношений. Если ты ещё хочешь. — Это... я...— Двуцветный смотрит на него большими глазами. — Ого. — Тебе не нужно ничего отвечать, — говорит он. — Не сейчас. Но мы, эм, наверное, должны поговорить об этом когда-нибудь. Шото кивает на это, на его губах появляется едва заметная улыбка. И это первая улыбка, которую Кацуки видит за долгое-долгое время. Он тянется к рукам Кацуки, осторожно переплетая их пальцы, и Кацуки мягко сжимает их. — Давай сначала примем душ, хорошо? — спрашивает он, и Шото тянет его в ванную. И это, на данный момент, лучший ответ.