Desire

Лопатки Нагито прижимаются к холодному камню алтаря, что жжет голую кожу на спине. Но, несмотря на это, его крылья в нетерпении дрожат, а кончик хвоста обвивается вокруг ноги священника. Только вот человек ли он, Комаэда уже не уверен. Это так увлекательно и захватывающе, что низ живота сводит сладкой истомой, а тело само выгибается к бесстрастной фигуре напротив. Однако сдвинуться ни на миллиметр не выходит — его охватывает чувство, будто тело сковало невидимыми, холодными кандалами. Тяжёлыми и крепкими, которые жалкими потугами Комаэды не сломать. Никогда ранее ему не приходилось сталкиваться с подобным, а все его жертвы так легко теряли рассудок, что никакого интереса в игре с ними и в помине не осталось. Только приевшаяся за годы однообразия рутина. Глаза не священника в тусклом лунном свете ярко сияют алым. Алым, как налитые кровью яблоки, и Нагито, грешный по своей натуре, порочный по факту рождения, всегда так легко поддавался искушению. А всего один жалкий укус не сделает его бедной, несчастной Евой. Даже если его нужда гораздо сильнее, чем может выдержать его слабые перед искушением разум и тело. Не то, чтобы он когда-то ему сопротивлялся. Бесполезно, когда Нагито так ужасно поддатлив. Не нужно, когда вся его натура — это чистейшее воплощение похоти. Ах, если он съест зерна граната, позволит ли ему это прекрасное создание остаться в ночи рядом. Детали становятся такими незначительными когда он наклоняется над Нагито. Тени на перефирии зрения становятся только темнее. От жажды крови прекрасного существа напротив так сладко трясутся поджилки. Комаэде в первый раз быть на обратной стороне пищевой цепи, и, почему-то, возбужденным сильнее, чем сейчас он никогда не был. Это волнительнее гораздо, чем его первый раз и первая охота — лицо того человека быстро стёрлось из памяти, стоило ему снова почувствовать голод, выворачивающий его внутренности. Сейчас же, Нагито уверен, что лица этого священника он не забудет, даже если постарается. Только вряд ли усилия приложит для этого. Трещина на стене проходит сквозь часы, на которых стрелки неподвижно застыли. Иконы и фрески на стенах, словно в насмешку над происходящим в этом, якобы, святом месте, пристанище человеческого господа бога, безвозвратно разбиты. При свете дня они оставались целыми и нетронутыми, по-видимому, фальшиво сияя в ярких лучах солнца. Сейчас же их возвышенные лики перекошенные в выражении гнева и осуждения. На сколько же он силен, раз так легко поддерживает иллюзию целостности в этом месте? И снизойдёт на него божья кара, за подобное проявление греха в доме господнем. Комаэда был ужасно самоуверен — прокравшись на незнакомую территорию. Этот городок маленький и ничем не примечательный. Единственное, что привлекало в нем — небольшая церковь в центре, величественно возвышаясь над всеми прочими зданиями. И даже так, обычно Нагито не обратил бы на нее внимания, если бы не прекрасный святой отец в ней. Далёкий и недоступный, на фоне других людей, что в этом городке, что в бесчисленных местах, где Нагито бывал ранее, он сиял, словно луна в беззвездном небе. Только мельком вглянув на него, Нагито почувствовал дикий голод и такое редкое для него желание, насквозь выворачивающие его внутренности, дробящее в прах кости в невыносимой ломке. Это чувство такое мимолётное, казалось бы, давно забытое в ворохе его бесконечных и пустых связей, куда хуже чем цунами окатило Комаэду с головой, что не выбраться и не противостоять. Только нырнуть и позволить ему поглотить себя целиком и полностью. А он и не против. Но, даже для демонов вроде него терпение — благодетель, что вознаграждается позже, насколько ироничным это бы не звучало. Только вот куда она приведет в этот раз, уже другой вопрос. Из размышлений его вырывает когтистая рука, что слишком ласково поправляет его белые волосы, царапая самыми кончиками ногтей словно невзначай чувствительные рога, со взглядом все ещё невыносимо скучающим. Острым. Как кинжал, что вот-вот ритуально вскроет его. Обнажит все мысли, на пыль разотрет его сущность. Нагито кажется, что создание напротив и без этого знает обо всем, что происходит у него в голове. Хотя, связных мыслей в ней не так уж и много осталось. — Маленький инкуб совсем стыд потерял, раз пытается охотиться на чужой территории, — голос у существа тихий и, до мурашек вдоль позвоночника, вкрадчивый. Нагито очень хочет услышать в равной степени похвалу и оскорбления этим голосом. Или, хотя бы свое имя, даже если он полностью, абсолютно этого не достоин. Предаваться фантазиям порой так сладко, хотя обычно именно Нагито тот, кто стоит за ними, — Однако, я полагаю, у тебя никогда его и не было. Нагито улыбается томно, но уголки губ намереваются сорваться в счастливый оскал. Снова пытается пошевелится, протянуть хотя бы руку, чтобы коснуться этого невыносимо холодного, и не менее великолепного лица. Не получается. — Борьба бесполезна, — от холода чужого, словно сотканного из тьмы, тела тяжело дышать. А от этого взгляда у него озноб по спине проходит. Он близко, очень близко, но на вкус Нагито все ещё недостаточно. Слишком много лишних слоев одежды, что контрастирует с практической обнаженным Нагито. Это нечестно, и он крылья отдать готов, только бы быть с ним кожа к коже. Чужие глаза рубинами сверкают, а острые клыки так дразняще грозятся разорвать кожу. Комаэда с радостью под них подставился бы, если бы мог хоть одной мышцой шевельнуть. Хотя, как ни странно, кончик его хвоста все ещё счастливо покачивается. Нагито не может сдержать смеха, счастливого и почти детского, вырывающегося прямо из-под грудины. — К чему мне бороться, если я оказался прямо там, где и хотел? — сладко мурлычет он, словно получив больше чем когда-либо желал, даже в своих самых сокровенных снах. Через миг, его лицо кривится в притворно виноватой гримасе. — Хотя я действительно искренне извиняюсь за вторжение — мне не ведомо было, что эта земля уже кому-то принадлежит. Думаю, я заслуживаю любого наказания, — улыбается он лукаво, — на твой вкус. На доли секунды на чужом лице мелькает ухмылка. Насмешливая и холодная. Но, с большей вероятностью, Комаэде просто привиделось. Учитывая то, как резко, почти до озноба, чужой тон похолодел. Фрески и иконы на стенах даже тонким слоем инея покрылись. Хотя, вероятно, это просто бурное воображение Нагито разбушевалось. — И зачем мне потакать твоим желаниям. Убить тебя гораздо проще, На-ги-то. Нагито невинно и широко распахивает глаза. Хлопает в притворной растерянности белыми ресницами. Он бы и голову к плечу наклонил, да вот только шелохнутся не может. От звука собственного имени по крыльям табуном бегут мурашки. Комаэда не помнит только, что представлялся ранее. Ах, неважно. — Но разве я не был бы уже мертв, если бы ты действительно хотел моей смерти? — голос Нагито ужасно хриплый, и он не может сдержать судорожного, рваного вздоха, когда смотрит на вампира с полнейшим благоговением, — Я не хочу казаться ещё более высокомерным, но позволю себе предположить, что тебе может быть любопытно, какова же на вкус кровь инкуба, — в возможном подтверждении своих слов, он чувствует, как путы сдерживающие его немного ослабли. Ослабли достаточно, чтобы можно было откинуть голову призывно обнажая беззащитное горло. — Поправьте меня, если я не прав, господин вампир. Когти одной руки до крови впиваются в голую кожу бедра, когда другая сжимается на талии. Вампир наклоняется ещё ближе, шепчет на ухо, в явной издевке задевая кончиками клыков раковину. Не кусая, не царапая, не пуская даже каплю крови. Это так несправедливо, что Нагито почти протестует, вовремя себя одергивая. Терпение. Но так хочется сорваться. — Значит, тебе любопытно, как ощущается укус вампира, инкуб. Вампир хмыкает коротко и отдаляется от него. Нагито скулит от потери, царапая ногтями холодный камень под собой. Смотрит в яркие алые глаза напротив, что в свете свечей кажутся странно тёплыми, и тело снова цепенеет в повиновении. В этот раз вампир точно усмехается, ласково царапая бедренную кость. Все ещё не добавив достаточно давления, чтобы отпечатать это чувство надолго. Даже не на долю секунды. Даже не оставив бледного следа от царапины. — Очень хорошо. — Вампир отстраняется и алым сверкает насмешка. — Умоляй. Нагито как с цепи сорвался. — Пожалуйста! Пожалуйста, я знаю, что ни капли этого не заслуживаю, но выпей меня, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Дикий голод скручивает его в болезненной нужде, а тело бьётся в конвульсиях. Ему физически необходимо что угодно, любое прикосновение, царапина, укус, взгляд. Что-нибудь, что смогло бы облегчить этот болезненный жар внутри. Что угодно. Последнее «пожалуйста» слетает с губ слишком жалко для его ушей и он зажмуривается. Каким отчаявшимся он должно быть выглядит в чужих глазах. Неважно. Особенно если это каким-то чудом сработает. Вампир выглядит странно довольным. Что угодно. — Пожалуй, мне любопытно, на что же готов будет пойти голодный, отчаянный инкуб вроде тебя, — вампир ласково касается его лица. Нагито в ужасе глаза распахнул, но почему-то пропустил момент, когда по его лицу потекли слезы. Брюнет как зачарованный несколько секунд смотрит на блестящие капли влаги на своих пальцах и щеках Комаэды. — Может, мне стоит просто вышвырнуть тебя отсюда? Комаэда дрожит от этой мысли. Нет нет нет нет нет — Это было бы очень жестоко, — слабо соглашается Нагито, хотя все его нутро в протесте кричит об обратном, сворачиваясь в низу живота пылающим узлом, — но, полагаю, я этого полностью заслуживаю. Нагито сложно прочесть взгляд, которым его одарили. Он улыбается как может, в ответ на все тоже не читаемое лицо. Даже если его вызывающая улыбка готова вот-вот сменится на другое, жалкое выражение. Слабо пахнет благовониями и ладаном. В некоторых местах на потолке посыпалась штукатурка. То, что Комаэда почувствовал, когда острые клыки так болезненно впились в его шею, нельзя описать ничем иным как чистейшими облегчением и блаженством. Странное, унизительное наслаждение, что по артерия и венам разлилось тягучей истомой, когда тело бесконечно расслабилось. Контроль спал, и Нагито наконец может коснуться хотя бы спины этого великолепного создания. Его черные длинные волосы ниспадают вокруг шелковой черной вуалью, укрывая их от мира. Запоздало, Нагито пытается вспомнить, куда делись прочие священнослужители. Но в голове так приятно пусто, и думать не хочется ни о чем другом, кроме веса чужого тела на нем. Также запоздало в голову приходит ещё одна мысль. Он касается только кончиками пальцев идеальных черных волос на затылке. — Могу я, ах, узнать все-таки твоё имя, — говорить немного сложно, когда язык заплетается, а перед глазами летают назойливо цветные мушки. Свечи вокруг горят теплым, ярким пламенем. Глаза икон кажется смотрят на него возмущённо. Он стонет протяжно, громко, взгляд от них не отводя. Вампир отрывается от его шеи. Слизывает лениво скапливающуюся в над ключичной ямке остатки крови холодным, шершавым языком. — Камукура Изуру, — негромко предоставляется он. Это так хорошо. Его конечности чувствуются мягкими, желеобразным даже. Голова немного кружится, но маловероятно, что от потери крови он умереть может. Это было бы слишком смешно и нелепо. А вот от голода — вполне возможно. Нагито слишком быстро становится жадным и ему снова мало. Он уже был полутвердым, стоило вампиру так интимно, в малом проявлении греха, прижать ему к алтарю. Но то сладкое чувство абсолютной беспомощности, когда он не мог даже дёрнуть ни мизинцем под чужим взглядом, вид его яркой крови на чужих бледных губах, чувство того, что под его ладонями, от его крови холодное тело над ним становится теплее заставило его чувствовать себя невероятно, неописуемое нуждающимся. Поэтому Нагито закидывает ноги на поясницу Изуру и руками прижимает его ближе и теснее, запутывая пальцы в смоляных волосах на затылке. Будь у него сердце, оно бы, вероятно, бешено колотилось в груди. От этой близости и ситуации в целом. И от того, насколько же красивым выглядит Камукура. Но его нет и всё, что у Комаэды есть — это невыносимый жар в месте, где должно было быть сердце. Даже таким, он чувствует себя невероятно пустым и полым. — Изуру, — он зовет отчаянно, слишком даже, голосом хриплым и севшим, — пожалуйста, трахни меня уже. Как ни странно, но вампир подчиняется и черная, плотная роба летит прочь на пол. За ней же летят такие неудобные короткие шорты Нагито и его высокие сапоги. Они оба полностью обнажены и Комаэда чувствует себя максимально уверено, крылья довольно расправляя. В своей стезе. Как рыба в океане. Нагито ноги широко раздвигает, и Камукура смотрит на него с клиническим интересом. Обводит большим пальцем края татуировок на бедрах и животе, что слабо светятся от его возбуждения. Также клинически он посмотрел и на промежность Нагито. Два пальца проникают в него без сопротивления, вплоть до костяшек. Шевелятся на пробу, раздвигая стенки ножницами. — Ты мокрый, — сухо констатирует вампир. У Нагито дыхание сбивается, а тело струной выгибается, когда пальцы задевают чувствительный пучек. Он стонет протяжно, дугой выгибаясь на встречу вампиру. Камукура замечает это, и явно специально это место игнорирует. Так жестоко. Так хорошо. — Конечно, мое тело — ах — всегда готово. Изуру хмыкает и достает пальцы. Нагито снова готов начать умолять, но Камукура резко толкается в него. Он кричит почти истошно и гортанно. Зажмуривается, когтями в теплый камень впиваясь, после себя оставляя вмятины. Это больно, но одновременно так чертовски великолепно, растяжение жжет его внутренности, и вампир не давая ему передышки, лениво толкается до упора. Так хорошо. Нагито слышал, что укус вампира может действовать как афродизиак. Но, даже если это правда, Комаэда и без того максимально, на грани болезненности, возбужден, без необходимости в дополнительной стимуляции. Это ужасно постыдно, но он кончает практически сразу же, стоит Изуру войти в него полностью. Нагито ничего не может с собою сделать — он ждал долго, слишком слишком долго, а вампир, так идеально подходит ему, словно его тело было создано специально для него. Эта мысль такая смешная и банальная, что Нагито смешок только издает, что стоном гортанным заменяется в ответ на толчок. Но его голод все ещё не удовлетворен. Даже близко нет. Поэтому он командует капризно, словно ребенок, вцепившись ногтями в широкие голые плечи Камукуры, оставляя после себя злые красные полосы. Жаль только, что затягиваются они слишком быстро. — Двигайся, пожалуйста! Изуру подчиняется, но двигается так медленно и лениво, и Нагито скулит и пытается двинуться на встречу, но Камукура в его бедра впивается капканами так, что Комаэда и дернуться не может. Хотя это не так захватывающе, как тот шок, который сковал его цепями. Тело вампира, пусть даже и сытого, не способно воспроизводить полноценно тепло, оставаясь холодным перманентно. Но это хорошо — Нагито чувствует себя настолько горячим, что холод Изуру так идеально остужает его, когда их грудные клетки соприкасаются. Ему все ещё мало, мало, мало. — Сильнее, пожалуйста! — голос срывается на вскрик, когда когти в чужой коже застревают до мышц почти. Нагито очень гибкий, и особо сильный толчок попадает прямо по его простате, когда Изуру сгибает его пополам, прижимая колени у головы. Его спина съезжает по камню, после себя влажный след оставляя, что жжет так приятно кожу. Эйфория растекается по телу чистым блаженством, скапливаясь в животе кипящей магмой, грозящей сжечь и все, что внутри, и все, что снаружи. Камукура посасывает полузажившее место укуса, лениво собирая выступающие капли крови. Нагито толкает его голову ещё ближе, чувствуя нарастающую кульминацию. Боль в шее, пульсируя, переходит на плечо, а низ живота тянет в сладкой агонии. Отказ от иной пищи ранее был действительно верным решением. За прищуренными веками взрываются яркими цветами фейерверки, стоит ему кончить во второй раз. Его тело обмякает в полной сытости, а татуировки светятся на несколько секунд ярко-розовым светом, только чтобы погаснуть до черного. Он обнимает за шею Камукуру, а его крылья бесконтрольно, защитно их фигуры окружают. Через несколько особо сильных толчков кончает сам Изуру. Когда он выходит, между ними остаётся только липкая каша из его спермы и естественной смазки Нагито, что стекает по ягодицам на теплый уже опороченный камень. До рассвета ещё далеко. Он отчаянно желает, чтобы ночь длилась вечно. Впервые за ночь Изуру позволяет его поцеловать. Впервые за ночь, Комаэде позволено коснуться чужого лица, большими пальцами чужие идеальные скулы поглаживая. Нагито мурлычет, расправив довольно крылья вокруг них, когда хвост счастливо покачивается. Сжимает колени на талии Камукуры притяжательно, но нуждаясь в контакте неимоверно. Как смешно в животе порхают бабочки. Нагито руки на чужие широкие плечи закидывает, мурлычет в чужое ухо о милостыне. — Может ещё один раунд? Изуру кусает его снова. Нагито счастливейшим агнцем отдает себя на растерзание острым клыкам. — Как скучно, — он не говорит нет, и крылья Нагито сами по себе предвкушающе дрожат, окружая их защитным коконом. Нагито действительно повезло.