Сон

      Даже когда он развязно целовал Филипа, он думал о нем. Из-за этого поцелуй невольно углублялся, становился все более заносчивым, напористым. Интересно, наверное, его губы вряд ли такие же, как те, которых он сейчас касался — не такие мягкие, податливые, теплые, нет, явно не такие. Скорее, они шершавые, обветренные, пронизаны холодом и колючим покоем. Ни жгучей искры, ни бьющейся жилки под кожей, ни огонька, как у только зажженной спички, ни запала, как у чертова динамита.       А его кожа? Должно быть, не такая упругая и дышащая жизнью, как у, например, Карла — Филипа он не успел полностью «опробовать», как и попробовать тоже, буквально. Жаль, на него были во всех смыслах планы аппетитные. Хотя что уж таить, все мимолетные связи Кошмара задерживались в памяти постольку-поскольку. Неудивительно, что перед людьми он представал во всей красе, для них он, вероятно — «невероятно». Даже не так. Наверняка точно, для них он был богом, снизошедшим к простым смертным, дабы подарить пылкие поцелуи, жаркую постель, томную влагу простыней. Для людей, тех, кто выживал, разумеется, это было умопомрачительно, для него — обыденно. Очередной трах для него был просто очередным трахом, это стало частью его сущности и было для него так же естественно, как очаровывать людей, пугать их, навевать им всяко-разное. Карл же остался в памяти по той же банальной «обыденности» — с их кувырканий прошло один-два дня, не больше. Или же… Карл просто был одним из тех, в котором он хотел ощутить его? На своей коже, у себя под кожей, в его коже.       Порой он вдавался в такие авантюры, в такие «игрища» разума, зная, что ничем хорошим это не закончится. Он представлял, как его рука ведет по его только-только успокоившемуся, но вновь готовому под тканью брюк члену, по его торсу, и как он после этого боя — о да, именно боем их соитие и было, пусть победитель и очевиден, — как он встает с кровати (но лучше — остается там же, на коленях), прижимается губами к уху, спрашивая шепотом «Точно не хочешь еще разок?», а затем оставляет за ухом жгучий засос, от которого тут же теряешь голову. И да, — о да! — Кошмар, не раздумывая, толкнул бы его на кровать, и в этот раз это был бы не бой, а настоящая битва, ведь война у них уже происходила.       Эти цепкие пальцы вплелись бы в его белые волосы, потянули б настойчиво, пока сам их обладатель выгибался под ним по-царски приоткрыв потрясающие глаза — томно, зазывно и словно позволяюще (ему или себе — кто знает) такое с собой делать: принимать его внутрь сперва медленно, сжимая время от времени, только чтоб подстегнуть его желание. Затем все быстрее и быстрее, и вот Коринфянин превращался в поистине голодного зверя, дикого, необузданного, обладая такой же необузданной под ним добычей — охо-хо, ведь сам король в его лапах.       — Хочу твои глаза…       — Суть мира, — с придыханием шептали ему в ответ, сопровождая долгим жаждуще-глухим стоном.       — Еще…       Интонация меняется, и Коринфянин понимает, что перед ним Карл. Чертов Карл, которого он все же берет во второй раз, изменяя своим планам на ходу. И Карл уже слишком часто и громко, дешево стонет, в общем, подзаборная шлюха, а не царственный владыка. Это рушит всю картину, и начинает раздражать.       — Заткнись, — шепчет Кошмар, зажимает одной рукой ему рот, и Карл послушно замолкает.       Чертов Карл. Чертов Сон. Но он вновь охотно впускает его, позволяет ему завладеть своим воображением. Где руки, его руки обхватывают его плечи, а ногтями, ровными, ухоженными, — вот удивительно? — ему впиваются в чуткую кожу. Голова его снова откидывается на подушку, и он подставляет шею, в которую Коринфянин тут же впивается новым господским поцелуем — он король, и он здесь царствует. С дикостью пса он вылизывает эту кожу — о да, фарфоровую, гладкую как шелк, холодную как мрамор, с яростью хищника он рычит и оставляет на ней собственнические засосы, и они тут же наливаются алым, хотя по его венам вряд ли течет кровь, разве что только кровавый песок.       Кошмар вздрагивает от судорожного вздоха у уха, и тело покрывается гусиной кожей, он сам вмиг напрягается, словно собирается для прыжка в очередной поцелуй, под ухом, но терпит недолго и возвращается обратно к губам. Завладевает послушным, охотно отвечающим языком, влажным, мягким, извивающимся как угорь, ласкающим его собственный. Он буквально теряет голову, ему сносит крышу и его глаза — к черту глаза всех прочих, он действительно буквально на волоске от того, чтобы забрать эти глаза, его глаза, себе, но он вовремя останавливается, всеми силами подавляя эту прихоть. В голове лишь мысль о том, что ему наконец удалось подчинить себе Морфея, овладеть и владеть самим повелителем царства сна пусть малую долю секунды, хотя если то, чем они занимались, «доля секунды», то он возмутительно оскорблен. Но, меж тем, он владел. Эта холодная отчужденность, эти словно вытесанные из камня черты лица, зимняя непогрешимость, серая, морозная непроницаемость глаз. Потом, потом я их съем, дорогой, когда-то, да, когда-то.       Его ягодицы вдруг сжимают с силой, и с такой же силой, зарычав, Кошмар на миг отстраняется, отталкивает обвивающие руки, сгребает его с кровати, поднимая над постелью и вжимая спиной в стену и, снова вонзаясь, начинает активно трахать. Наяривать, натягивая его до конца, вбивая податливое, легкое, словно невесомое в его руках тело в стену, и выбивая все новые и новые звуки с градацией «удивление-возмущение-восхищение».       О да, оказывается, у тебя есть эмоции, Сон, оказывается, ты можешь ощущать. А вот так?       Коринфянин подбирает нужный угол, проходясь по простате крепким стояком, чем вызывает новый восторженный вздох и откровенную дрожь в чужом теле. Но ему этого мало. Ему всегда и вечно мало. Раз глаз ему пока не достать, он нападает на искусанную шею, на ключицы и плечи — такая беззащитность, Морфей, я в восторге, видишь? — резко поднимает того выше (вместе с этим яро двигая бедрами, разумеется), и зубами зажимает сосок, небольшой и напряженный — сочная пунцовость на белом полотне кожи.       — Теперь я твой повелитель, — шипит он Морфею в губы, замедляясь и с томной ухмылкой нарочито вязко полизывая каждую, влажно, лениво, вальяжно играя с добычей. Он слышит приглушенное «ах!» и «да», но лучше бы не слышал — порой, эта банальщина сбивает с нужного лада, да и голос невольно выбивает его в реальность, где все тот же Карл, где…       — Я твой повелитель, Кошмар.       Сделав толчок, он замирает. С приоткрытым ртом в экстазе, но с по-глупому неприкрытым немым вопросом.       — Весь извелся, постоянно такое представлять, верно?       За спиной едва слышные шаги. Сон — в самом деле, мать его, Сон — обходит кровать, подходит к нему — черный силуэт; черный ботинок уже на его белом пиджаке на полу.       — Не отвечай, я знаю.       Холодная рука ложится на плечо, медленно ведет к шее, к загривку. Сперва неторопливо зарывается в волосы, неспешно гладит, успокаивает, словно нашкодившего щенка, затем плавно спускается вниз, между лопаток, вдоль позвоночника, пальцами надавливая на каждый. Коринфянин все так же без движения, напряженный до мозга костей, в ожидании, что произойдет и чем все закончится, — его наконец сотрут или сотрут без всяких концов? — но когда холодные, даже ледяные пальцы касаются бедра и поясницы, гладят ее так нежно, словно он был воплощенным шедевром, а это так и было, вне сомнений, он не может удержать собственного сдавленного шепота — горло пережало в момент.       — Господин, как…— (ты нашел меня?) — Я же не сплю…       Не может удержать и стона. От наслаждения ли? От страха? От всего вместе?       И когда Повелитель снов склоняется к его уху, он чувствует запах едва терпкого сандала, туманного мха и всепоглощающей холодной бездны.       — Нет. Твое счастье, что не спишь.       И слышит в этом голосе, похожем на песок, привычное предостережение. И вместе с тем к нему возвращается былая самоуверенность. Коринфянин растягивает губы в ухмылке, чуть поворачивает голову, приоткрыв рот, машинально как-то, а, может, с умыслом, проведя языком по пересохшей нижней губе.       — Словно ты не представлял меня у своих ног. — К нему возвращается былая самоуверенность. — Или подо мной. Я обещаю, такое тебе и не снилось. Господин, — добавил с едкой ухмылкой.       Ему отвечают холодным, как всегда пристальным взглядом, холодной усмешкой, как всегда, едва заметной. Его шею обхватывают, на влажную губу ложится палец, надавливает. Кошмар пользуется моментом — на миг ему кажется, что он как-то не в себе, а, может, как раз-таки наоборот, ведь в другой миг ему чудится, что он владеет ситуацией, потому и спешит обхватить палец губами, облизать, поддеть языком безупречно ровный ноготь. Палец тут же исчезает — руку одергивают, с каким-то пренебрежением, словно Коринфянин был сам по себе омерзителен, словно прикосновение к нему было чем-то грязным, сальным, порочным. Но он и есть порочный, и хозяин это прекрасно знает.       Кошмар импульсивно дергается вперед, почти с разочарованным стоном, и сам едва сдерживается, чтобы не кончить уже хотя бы от такой близости, тут же отмечая, что членом еще в тесных глубинах.       — О, таки хочется сверху? — Он снова беззастенчиво ерничает, кривая улыбка не сходит с губ. Но какая разница, он по-прежнему держит все в узде, ведь Морфей здесь, это он пришел к нему, еще и в такой момент, и потому хозяин положения он и только, хотя, скорее, он хозяин дикой фантазии, одной из — и только. Плевать. Ты бы молча встал на колени, Морфей, не будь ты таким сильным, как я.       Засмеявшись, Коринфянин мотнул головой, затем закинул ее, снова облизываясь и снова дергаясь, когда алебастровая ладонь проводит обратно по позвонкам и доходит до его ягодиц, нежно, почти невесомо ведет ногтями по одной, по второй, кружа, дразня, но не позволяя себе опуститься до того, чтоб проникнуть дальше. Темные, пристальные, магнетические глаза гипнотизируют; хозяин никогда не отличался многословием, но ему и не нужен ответ. Ему нужно только это. И он, мать его, не выдерживает и кончает, еще так позорно быстро, хотя всеми силами пытался отсрочить момент.       Не губы — звериный оскал, из них — рычание и вскрик, ода извращенному блаженству, ведь уже положение, в котором он оказался, безумно заводит его само по себе.       — В следующий раз, господин, я буду сверху, — выдавливает запыхавшись, и звучит это скорее жалко и по-детски обижено, словно ребенок, которому не купили сласти. Взамен он видит эту улыбку — да, точно, не полуусмешку, а чертову, мать его, целостную, широкую, почти заботливую улыбку — редкость на этих поджатых, почти бескровных губах.       — Следующего раза не будет. Я тебя убью.       До Коринфянина долетает шорох из слов, а затем, к собственному, еще большему, удивлению уже на своих губах чувствует развязный, покровительственный поцелуй вперемешку с грубостью и недовольной строгостью.       — Ну так что, есть время? Точно не хочешь еще разок? Только уже без темных очков.       Он с недоумением смотрит перед собой: Карл, привстал с кровати, его ладонь скользит по его груди вниз; сам он одет. Карл пользуется заминкой и влажно целует его сначала в губы, затем в шею, оставляя смазанную влагу пульсирующего засоса.       Коринфянин хмурится, пытаясь восстановить всю временную цепочку, меж тем понимая, что в штанах все же влажно: значит, то, что он успел кончить секундами назад — неоспоримый факт. Сон? Нет, чертово марево. Но краем глаза он улавливает у двери фигуру в черном, почти белая кожа выглядывая из черноты одежды, словно светится и подначивает. Он возвращается взглядом к двери, но там никого.       Он смеется над ним. Вроде трахал он, а поимели его. Неприятно. Как и всегда, на самом деле, иначе что это, как не насмешка? Разве что плевок в лицо.       Во рту уже привкус горечи, скуки и омерзения. От Карла, от себя, от Морфея, от всего вокруг. Как надоедливую муху он отталкивает от себя Карла.       — Попроси Роуз мне позвонить, — бросает напоследок.       Поправляет пиджак. Дело не ждет, Сон — пусть катится к черту. До следующей его фантазии, и в ней он точно сожрет его глаза.