Дождь и ветер

      Ветки вишнёвого дерева бились об окно комнаты. Звук, незатейливый, простой, почему-то вызывал воспоминания из детства. Постукивание смешивалось с рёвом разбушевавшейся стихии. Шёл сильный дождь, если не сказать ливень. Капли дождя стекали по стеклу, оставляя грязные разводы на внешней части окна. Служанки вновь подзабыли о своих обязанностях. Ночью дом казался гротескно мёртвым, казалось, только один он, с бессоницей, и существует сейчас.       Этой ночью он заканчивает свой день рождения. Этот день был не таким великолепным, каким его представляло распалившееся воображение. Николай вновь вздохнул, успокаивая своё глупое бешенное сердце. Эти... улыбки. Мурашки побежали по телу. Он всегда боялся лжи в свой адрес. А они лгали. В семнадцать лет такие вещи понимаешь, в особенности, если ты один из многих детей, и твоё имя забывает собственный отец. Взгляды. Он просто станет одним из помощником старшего брата. Честь. Для него это должна быть честь.       Он бунтарски опрокинул флакон чернил на пол, насладившись звуком разбитого стекла и чернил, что растеклись по блестящему полу. Как иронично — коллежский советник не может позволить себе чистые комнаты, но при этом забывает имена своих же детей. Ничего не решилось. Хотелось ещё что-то... бунт.       Ему нужен бунт. Но легко прочирикать птичке в золотой клетке о свободе, когда ключик у хозяина, а когти и клюв так слабы.       Юноша, сидящий у окна, мечтательно вздохнул, вдыхая через приоткрытые ставни сырой воздух. Развязанная коса струилась серебристым потоком на плече. Маленький акт бунта. При свете одинокой свечи мелькнула лёгкая улыбка. Дождь убаюкивал своим мнимым покоем капелек воды и воздуха. Сон подкрадывался к нему мягкими кошачьими шажками, и только скрип ступенек под чьим-то весом выбрасывал на поверхность. Он сильно рисковал, когда решил не спать до победного. Кто-то из слуг мог заметить огонёк от свечи, или же отец по привычке пришёл бы к нему. Сказать честно, итог был невелик.       Он приоткрыл разномастные глаза, рассматривая до рези в них мутные силуэты ночного города. Болотные огоньки фонарей, бегающие силуэты людей, повозок. В это время Санкт-Петербург ложился спать, но фонари ещё горели, в то время как опоздавшие путники спешили в гостиницы или же домой. Мокрые, продрогшие до костей, но всё же такие свободные. Мысли вновь пришли к мечте: уйти из города в другие страны на поиски новых идей. Благодаря связям отца Николай знал, что многие из его знакомых побывали в разных странах и нашли множество интересных знакомств. Конечно, эти путешествия шли несколько лет... а у кого-то и вся жизнь шла. И всё же...       Это было потрясающе. Побывать в других странах... а потом осесть где-то, не думая о том, кто ты по происхождению. Простая мечта.       Юноша украдкой посмотрел на закрытую дверь, такая несущественная перед грозным отцом. Скрипы и шорохи ненадолго прекратились. Он подождал несколько минут — тишина — и только потом достал из потайника в стене своё сокровище. Ещё одним развлечением было придумывать разные истории и записывать в толстую тетрадь. Это была толстая тетрадь, покрытая копотью и масляными разводами, ибо прятать её приходилось в не самых чистых местах. В основном там были записки, разные обрывки из снов, а они были довольно странными, если не мерзкими.       То есть, отец так считал, как и вся семья, прислуга и часть сверстников. Они считали, что у него что-то вроде помутнения разума. Проще говоря, сумашедший он. Или же блаженный, что ничего не меняло. Кто в здравом уме будет считать, что про чертей кто-то будет читать? А про разного рода чиновников? Но есть хорошая в том сторона — у таких как он куча идей и мыслей.       Николай вынул из кармана ночной рубашки остриё иголки, с помощью которой он писал в тетрадке. Он любовно вытер ещё одно сокровище об любимый платок и начал корябать на бумаге новый рассказ. Раз уж ему не позволяли без спроса брать пишущие принадлежности, то приходит выкручиваться как только возможно. Чернила капали на бумагу, оставляя большие пятна, из-за чего он стирал их бедным кружевным платком. Раньше слизывал языком, но отец как-то раз заметил эти синие пятна... в любом случае, всё ради творчества.       Бумага немного шуршала от прикосновения толстой иголки, так что юноша замирал, услыхав иной звук. Отмирал, когда понимал, что это был кто-то из домочадцев, захотевших ночью стакан воды. Ему везло. Он задорно хихикал себе под нос, радуясь такому окончанию дня. Только он, старая добрая тетрадка и звук дождя. Слова складывались в целые предложения, но даже так он не смог бы показать их даже профессору из филологического факультета, не то что отцу. Сейчас... да, именно сейчас это казалось не таким грустным. Только под утро он подумает, насколько это жалко — раз за разом прятаться от семьи, не просто понимая, но и отвергая выбранную ими роль. Маска шута казалась куда приятней. Не так цинично, чем серый писарь.       Он облизнул искусанные сотни раз губы и вновь посмотрел в окно. Становилось всё темнее, только редкие огоньки фонарей ещё горели, но и до них скоро дойдёт фонарщик. Дождь приутих, словно вылил на людей свой гнев. От этой мысли он каверзно улыбнулся. Хоть дождь он не любил, но перемены настроения меняли вкусы. Тишина. На самой границе восприятия чудесно пела дьявольская скрипка. Вдруг он понял, что скрипка играет уже давно, а он из-за наплыва вдохновения только сейчас это понял. Он прислушался. Скрипка ненадолго замолчала, после чего вновь примкнула к симфонии смиренного дождя. Любопытство взбрело в голову заскучавшего дворянина — что же делает в такую ночь одинокий скрипач... и ведь театров поблизости не было. Только жилые массивы с простым людом да с бедными студентами.       Что-то тянуло туда, на улицу, где капал противный дождь, и пела чудесная скрипка с не менее прекрасным скрипачем — а он в этом нисколько не сомневался.       Взгляд скользнул на костюм для прохладных прогулок. Лёгкая но плотная ткань, приличного рода штаны и удобный плащ. Мысль, появившаяся в голове, была запретно-сладкой. Бунт против отца. Сказать честно, на что-то большее у него не хватало сил и решимости, а на какие-то проказы милое дело. Юноша хитро хмыкнул, придумывая заранее идеальную отговорку по случаю всяких нежелательных прогулок. Глава семейства хоть и имел некоторые проблемы с памятью, но удивительно точно знал, кого посылать посидеть в подвале. Пойми потом, есть ли память или же очень хороший актёр на старости лет. От волнения он даже промахивал помимо рукавов, и чуть не уколол себя своей же любимой иголкой. Таким же тихим манёвром он спрятал тетрадь и иголку с чернилами. Пока что ему везло с этим... но только не с штанами, которые противно шуршали, привлекая ненужное внимание.       По ощущениям было где-то десять часов вечера.       «Если я всего лишь немного прогуляюсь около дома, то даже отец не сможет сказать мне что-то. Просто стало несколько душно, и вот, непутёвый старший (какой по счету?) сын хочет подышать воздухом».       Николай осмотрел себя в зеркале, встроенном в дверцу шкафа. Выглядит несколько помято, но сам костюм, как и материал говорил об его статусе сына состоятельного человека. Не то чтобы он боялся, что дежурный полицейский захочет взять его под стражу... ну, ладно, немного. Но бояться нечего! В особенности, если в кармане грязные драгоценные бумажки. Он напоследок похлопал себя по карманам, проверяя, не мог бы он что-либо забыть. Как был, так и вылез через окно, благо, что комната его приходилась на первый этаж. Правда, об дерево он немного поцарапался, и промок от хлестких ветвей старой вишни. Он проворчал и неловко выругался, вытирая грязные разводы по лицу. Вот захотелось же отцу около дома именно вишню. Честное слово, словно в их загородной усадьбе её мало. Нет, надо в основном доме в городе, построенном у самой окраины, засадить этой глупой вишней.       Ему лично нравились яблоки. Особенно кислые такие, зелёные, но шумная нянечка вечно журила за такие лакомства. Ничего не меняется.       Он пошёл чуть быстрее, поняв, что дождь готов начаться с новой силой. Возможно, он мог бы вернуться домой, в тёплое одеяло, и проспать так до утра, а потом как ни в чем не бывало сесть завтракать. Но душило же его любопытно, словно жабка сидела у него в груди и мяла лапками его сердце. Уж больно он любопытен до всякого рода зрелищ. Проходившие мимо люди лишь мельком смотрели на него, да и мало их — только редкий торговец с остатками своего прожитка да студенты, засидевшие в кабаке. Обычная обстановка родного города. Странно только, что он не чувствует себя здесь как дома. Глупо как-то.       Скрипка то утихала то становилась громче. Приходилось именно по этим звукам и ориентироваться. Ноги сами несли по знакомым улицам, в то время как голова пребывал в сетях сна. Хотелось очень сильно спать, но любопытство... интересно ведь, очень, кому вообще ночью не спится... кроме него, такого же чудака. Память подкинула: рядом улица с входом в чужой двор. Если отойти чуть подальше, то будет небольшой мост, неприметный. По нему в такое время даже повозки не ездят, не то что бродячие музыканты. Скрипка словно надрывно всхлипнула и запела песню дождя. Юный дворянин понимающе кивнул.       Мост так мост.       Хм-м... надо будет дать этому бедолаге немного денег. Видит бог, в такую погоду только попрошайка и будет просить о милостыне.       Вот и мост, такой же, как и в воспоминаниях. Неприметный серый мост, ради приличия стоящий, но красы при том не имеющий. Ещё одно напоминание о том, что все города имеют тусклую заднюю обложку. Николай пошёл почти на цыпочках, вглядываясь в мутный силуэт, стоявший там. Он несколько поежился от ледяного ветра. Туман после дождя разошёлся. Стук шагов по каменным плитам почти сравнялся с стуком сердца. Он даже приостановил дыхание, словно боялся помешать столь таинственному созданию. Раз-два-три. Он остановился у такого же юноши, приблизительно одного возраста — и его словно током ударило. В руках незнакомца была скрипка, на ней не было ни грязи ни царапины, только капли дождя на деревянной поверхности свидетельствовали о наплыве стихии. Но ещё прекрасней был сам таинственный скрипач.       Темные мокрые волосы, доходящие до подбородка, имели непонятный перелив, но достаточно приятный для искушённого зрителя. Тёмный плащ с выцветшими фиолетовыми нитями, белая рубашка, чёрные штаны — и всё это вкупе с пушистой шапкой-ушанкой. Впрочем, каждый выживает как может. Скрипач открыл глаза, несколько угрюмо посмотрев на нежданного гостя. Дворянин выдохнул клуб пара, видного в холодном воздухе. Он впервые видел у кого-либо такие... чудесные глаза... аметистовые. Блестящие, с дымкой в самой глубине, такие прекрасно-заманчивые. О, как ему хотелось, чтобы в них было приветливое тепло.       Он подошёл поближе, протянув руку в приветственном жесте. — Не ожидал увидеть так поздно кого-то... занятного. Меня зовут Николай Гоголь. А вас как звать?       Мелькнувшее недоумение сменилось лёгкой паникой в дымчатых глазах. Скрипач резко опустил глаза на землю, запахнулся получше в тонкий плащ, и быстрым шагом пошёл прочь. И, как ни странно, Николай не смог пойти за ним следом. В этот раз он принял его порыв уйти от ответа. Стеснительный, должно быть, или же гордый какой. Хотя на вид похож на студента. Юноша усмехнулся, вспомнив, как отец наказывал не якшаться с всяким сбродом города. Но это не сброд, вполне себе приличный.       Он весело крикнул ему вслед: — А я всё равно вас найду!