The end.

На улицах бушует снег, окутывая собой всё, что попадётся на его пути и расстилая белоснежные ковры, которые вскоре растопчут и сделают из этого месиво грязи. Гул оставшихся людей отдалённо раздаётся через плотно закрытые окна, смешиваясь со свистом ветра, шуршанием и писком животных, что не впадают в спячку. Солнце незаметно спряталось за горизонтом, уступая свое место луне, что тусклыми лучами света пробиралась сквозь шторы Альбериха. Кэйю трясёт, он сидит на мягком кресле, поджав ноги поближе к себе и тупо буравит взглядом пол, который пора бы уже помыть. Однако сил у него на это не находится уже месяца четыре, а может и больше, он давно потерял счёт времени. Без него все дни были одинаковыми и никакого смысла, следить за вечно сменяющимися цифрами в календаре, он не видел. Задания — таверна — дом. И так каждый божий день, без единого изменения, может только иногда покупка вина обходится ему чуть дороже, чем ранее. Запах перегара и табака заполнил всю квартиру, так что нельзя сделать ни одного нормального глотка воздуха. В ушах звенело от усталости, кончики пальцев немели от холода, пробирающегося сквозь щели окна прямо под кожу, зубы чуть слышно стучали, то ли от того же холода, что решил жестоко поглотить тело парня с ног до головы в свои устрашающие объятия, то ли от предательски накатывающихся слёз на глаза, а голова раскалывалась, словно не выдержала поток всех находящихся в ней мыслей и решила попросту взорваться. Он устал и больше всего сейчас желает исчезнуть, рассыпаться на маленькие частицы, которые никто и никогда не увидит. Раньше от этого спасали длинные бледные пальцы, что боясь спугнуть, с осторожностью и такой нежностью гладили его по голове, иногда зарываясь в спутавшиеся синие волосы, перебирая пряди, спасали яркие огоньки в алых глазах, спасали неловкие прикосновения, спасали короткие беззлобные усмешки, спасал мягкий, заботливый голос с нотками хрипотцы, но теперь его никто не спасёт, он потерял всё и всех, даже себя, даже его, его Люка. А сейчас эти пальцы скорее всего бродят в чужой голове, но зарываясь уже вовсе не в синие волосы, а этот взгляд даруют кому угодно, но точно не Кэйе, эти прикосновения спасают многих, но Кэйа остаётся исключением, этот голос слышат все, но не он. И у Альбериха не получится с этим ничего сделать, он бесполезен, просто забытая богом тряпка, которая валяется на полу, впитывает в себя всю грязь, что приносят окружающие, однако никто и не подумает поднять её, ведь такой уже не поможешь. Не было ни одной попытки всё исправить, которая не оборачивалась бы ещё пущим ужасом и очередным его провалом. Кэйа пробовал забыть, честно, но удача не преследовала его и в этом. Он пытался ненавидеть, заваливал себя работой, находил новые интересны, напивался до беспамятства, знакомился с кем-то другим, но ничто не смогло хоть как-то улучшить ситуацию. О Дилюке напоминает абсолютно, каждый предмет, человек, звук, место, вкус, буквально всё, что могло бы быть в этом мире, однако это всё, далеко не он. Это убивает, заставляет запрокинуть голову назад, чтобы сдержать так рьяно рвущиеся наружу слёзы, в которых намешано столько чувств, сколько обычный человек и за всю свою жизнь не испытывал. Он сам загнал себя в клетку из которой вряд-ли найдётся выход. От отчаяния хочется кричать, нервно смеяться, стучать кулаками по стенам, на которых и без того красовались трещины от прошлых ударов, разбивая себе костяшки в кровь, и плакать до того момента, как у него не останется ни капельки. К горлу невольно подступает тугой комок, так, что он не смог бы вымолвить и слова, даже, если сильно захотел. Он запутался в бесконечном потоке его же лжи, которая, по его мнению использовалась лишь в благих целях, однако вновь привела к очередному провалу. Он врёт о своём состоянии, о их взаимоотношениях с Рагнвиндром прошлом, да и в настоящем тоже, о банальных подробностях дня, о том, что отпустил и не скучает, о том, что не питает не ревности, о том, что не завидует хоть одному человеку, что может нормально общаться с ним. Но об одном Альберих никогда бы не осмелился соврать. О том, что Дилюк лучше всех и всего, милее любой и любого из тех кого он встречал, больнее самого острого ножа на всем белом свете. Будь он ещё совсем ребёнком лет пяти, только начавшимся учиться мальчиком лет десяти, подростком лет пятнадцати или двадцати двух летним парнем, тот всегда согласиться с этим, без всяких сомнений и колебаний. Кэйа любит-любит-любит Рагнвиндра, ему так хочется шептать это тому на ухо, обжигая своим дыханием бледную кожу, крепко обнимать и слушать тихие недовольства по поводу этого, но ощущать, как чужие родные руки цепляются за ткани его одежд, утыкаться носом в плечо, втягивая в себя сладкий запах винограда, целовать того везде, до куда можно дотянуться, взглядом примечать родинки, шрамы, ранки, прижиматься к груди, прислушиваясь к сердцебиению, подчиняться приказам, даже сказанным просто в юмористических целях и так бережно хранить от посторонних глаз. Он помнит все прожитые с ним моменты, каждую привычку, эмоцию. Помнит какие мечи ему нравится, какие техники в бою тот использует или хотел бы изучать, какие книги тот готов перечитывать раз за разом, какие цветы ему нравятся, какие люди его больше всего раздражают, какие темы с ним лучше не поднимать. И помнит, что тот не даёт второго шанса. Это справедливо, это хорошо, это правильно, но Альбериху от этого никакой пользы. Любовь, счастье, семья, доверие… Все эти слова сейчас кажутся такими далёкими для Кэйи, почти как всесильные бессмертные божества, существующие лишь в чьих-то фантазиях. И хотя сам он то и дело твердил, что такого ни за что не случится, а судьба всё же решила иначе, а как известно, с ней спорить бесполезно. Он беспредельно сожалеет о том, что случилось и признаёт, что он ужасный, просто отвратительный человек. И лучше бы ему оторвали язык или зашили рот, а потом и руки отрубили, чтобы он даже писать не смог, так у Альбериха будет меньше вероятности новой ошибки. Засохшая кровь от новых ран покоится на предплечье, больше похожее сейчас на кусок растерзанного мяса. Кажется сегодня он переборщил. Кэйа очень надеется, что для Дилюка это всё ещё имеет какой-то смысл. Ему страшно, страшно взглянуть во, что он превратился. Однако был ли Альберих когда-то лучше? В памяти всплывают воспоминания о том, как он клялся, что больше не станет так с собой поступать, но вновь не сдержал своего обещания, вновь разрушил все, что так долго строил. Наверное он и вправду не заслуживает хотя бы секунды внимания Рагнвиндра, а о большем и думать не стоит. Каждое новое слово про Дилюка, сказанное в адрес Кэйи, словно меч, раз за разом вонзающийся в него. Так ужасающе больно, быстро и всегда задевает жизненно важные органы. Мрак накрывает его с ног до головы, гибель неминуема. Но ему это надоело, надоело умирать только морально. По этому он поднимает взгляд на блестящий металл , аккуратно встаёт, чтобы не упасть от усталости с первых же шагов и медленно направляется к нужному предмету. И теперь уже он раз разом вонзает в себя меч, теперь ему не придётся страдать, теперь все точно будут счастливы.

Теперь он положит конец всему этому.