A thousand years

Интересно, зачем ангелам дают тысячелетия, а то и миллионы лет? Что же такого гениального и выдающегося они должны совершить, кроме Апокалипсиса, разумеется? Никогда раньше не задавался подобными вопросами, хотя этот Божий свет вижу уже давно. Существую в нем давно. Живу недавно. Так странно…прожить столько веков по человеческому летоисчислению и только сейчас задуматься над этим. Вот уж правду говорят у людей, с кем поведешься, от того и наберешься. Даже фразы людские. Или это влияние одного конкретного человека? Я Ангел. Кастиэль, Ангел четверга. Падший Ангел. Человек. Разрушивший Небеса. Только сейчас понявший всю ценность своей утерянной благодати. Ценность одной жизни, которую можно запросто потерять, готовя себе ужин. A thousand years, a thousand more A thousand times a million doors to eternity. I may have lived a thousand lives, a thousand times An endless turning stairway climbs To a tower of souls. If it takes another thousand years, a thousand wars, The towers rise to numberless floors in space. I could shed another million tears, a million breaths… Сколько я мог сделать! Что я мог сделать! Однако поздно. Кажется, мое солнце закатилось, и наступили зимние сумерки, белоснежный снег моих благочестивых намерений поблек, утерял навсегда свою белизну. Зима принесла с собой морозный воздух сомнений, растерянности; подул пронизывающий ветер сожаления и вины; вьюга замела жалкие остатки уверенности. Желание что-то делать вымерзло в груди. Надежда скрылась на задворки сознания, как полная луна за мрачным облаком, предвещающим собой дождь и грозу. A million names but only one truth to face. Имя. Один человек из миллиардов. Дин Винчестер. Охотник на нечисть, любитель рока, порно, пива и просто хороший друг. Друг. Он сидит напротив меня и рассуждает о всем том, через что они прошли с братом, со мной. Он полагает, что я его единственный настоящий друг. Никогда не задумывался, что это станет таким обидным словом. Похлопывания по плечу, когда хочется большего. Мимолетный, ничего не значащий взгляд, когда так сильно желание глядеть в эти зеленые глаза. Долго я думал, что это все значит. Каким словом это можно обозначить. Да и возможно ли это вообще. Сколько мы с Дином знакомы? Всего лишь 5 лет? А кажется, целую вечность. Хотя, вечность понятие растяжимое и слишком неточное. Чем дольше мы с ним общались или просто находились рядом, тем сильнее ломался камень подле обрыва, выступ, державший меня на твердой, вселяющей уверенность земле. Но вот порода истончилась, и однажды рассыпалась в прах, обрушив вместе с нею растерянного, обескураженного ангела. Во время полета то пьянящее чувство заполнило меня, подарило вторые, другие, ментальные крылья, которые невозможно было увидеть даже сверхъестественному оку, потому что мои первые оказались бессильны. Восхитительный полет продолжался недолго, делириум рассеялся с появлением в зоне видимости гранита реальности, и с пугающей быстротой и меня, и мои совершенные крылья размозжило о поверхность, покалечив, и вместо экзальтированной вселенной пришла боль. Легкое дыхание сперло, грудь сжало стальными обручами, сдавил вес новой, реалистичной бытности. Безответной любви. Неправильной, неестественной, опаляющей любви, которая, кажется, не нужна избраннику. Который ее не примет ни под каким углом. Осмеет то сокровенное, настоящее, искреннее, интимное. Разрушит качающуюся галактику на двоих и разметет космическую пыль по бесконечной Вселенной. Я знаю это. Дин не примет, не поверит, не захочет. Испугается, тут не будет его вины, просто обстоятельства не в мою пользу. А бороться…наверное, нет смысла, да и сил. Силы израсходовались на осознание этого факта. Дело не только в том, что мой вессель мужского пола, хотя это тоже играет немаловажную роль. Дин не умеет по-настоящему любить чужих, тех, кто не принадлежит семье. Он не знаком с любовью, которую испытывают молодые пары, супруги. Я сомневаюсь, что он верит в нее. A million roads, a million fears A million suns, ten million years of uncertainty I could speak a million lies, a million songs, A million rights, a million wrongs in this balance of time. But if there was a single truth, a single light, A single thought, a singular touch of grace... Then following this single point, this single flame, This single haunted memory of your face... I still love you I still want you, A thousand times the mysteries unfold themselves Like galaxies in my head... Мы сидим в бункере и тихо, спокойно беседуем. Давно нам не выдавалось такого шанса размеренно провести время в компании любимого напитка братьев – пива. Я тоже стал его пить. Винчестеры, их влияние, не иначе. Оно слабоалкогольное, но я только недавно человек, раньше мне требовалось осушить магазин спиртного, а сейчас пары бутылок хватает, чтобы мягкий, приятный дурман обволок мое сознание, внесло в него путаницу и нежелание серьезно размышлять, подмечать что-то и анализировать. Подарило восхитительную, чудесную мысль расслабиться и отрешиться от происходящего за прочными бетонными стенами бункера. Забыть про сотни брошенных почти беспомощных ангелов, по-прежнему распахнутые Врата Ада, непереведенные и ненайденные скрижали. Все это теряет свою важность на несколько упоительных часов. Поэтому я просто позволяю себе захмелеть и вслушиваюсь в чистый, яркий баритон Дина. - Хлебнем чего-нибудь покрепче? Чего мелочиться, раз устроили себе выходной? – интересуется мнением большинства Дин. - Тебе бы только надраться, - благодушно улыбается Сэм, но по его тону ясно, что он, в принципе, не против. Да и вообще он человек непьющий, перебрать не может, так что позволяет себе чуток пригубить. – Ну что, Кас, уступим? Я пожимаю плечами. - Давай. Дин резко поднимается, достает припрятанную бутылку виски - его любимого вида спиртного – и отрывистыми движениями плескает нам в стаканы. Не сговариваясь, мы втроем поднимаем их и, поглядывая друг на друга поверх кромки, легонько чокаемся. - За команду свободной воли! – произносит тост Дин, а мы с Сэмом широко улыбаемся воспоминаниям, пусть и не самым приятным, но каким-то…объединяющим? Сплачивающим? – Еще стаканчик пропустим? Ну давайте, махнем, - подначивает старший Винчестер. Сэм осуждающе качает головой, а я молчу, разглядывая профиль Дина. Он какой-то резкий, прямой, правда, нос, кажется, слегка с горбинкой, или так свет отражается? Он очень красив. Не по-мужски красив, хотя в женственности его не обвинишь. Глаза яркого, сочного зеленого цвета, в глубине которых золотисто-карие крапинки, лучащиеся изначальным светом, чтобы увидеть которые, не нужно быть ангелом или демоном, просто необходимо быть достаточно проницательным. Обрамление темных ресниц, тени от которых падают на лицо, впечатывая энигматичность в облик. Коралловые губы, пухлые, четко очерченные, губы, целующие когда-то десятки женщин, не понимавших всю их прелесть; россыпь солнечных поцелуев на щеках; высокие скулы, прямой подбородок и широкий нос. Произведение резца мастера, одно из самых прекрасных творений природы, или сам Бог приложил усилия, выделил это совершенное существо. Я не знаю. Пожалуй, даже не хочу знать, лучше оставить это загадкой, тайной, известной только создателю. Я разглядываю изученное до мельчайших подробностей, каждой морщинки, шрама лицо, стараясь, несмотря на восторг и алкоголь, бросать взгляды как можно аккуратнее и незаметнее. Дин поворачивается ко мне и улыбается, а я машинально, не успев ничего сообразить, растягиваю губы в ответ. Он внезапно подмигивает и облизывает губы, а я, ошарашенный действом, двусмысленным и насмешливым, давлюсь воздухом. Охотник смеется, а я тщетно пытаюсь унять конвульсивную дрожь в руках и не показать всю степень замешательства, сковавшее тело, сделав ноги свинцовыми, а голову гудящей роем потревоженных, запрятанных в самую непроглядную глушь сознания. Но вот всколыхнутая гладь начала успокаиваться, круги разглаживаться, и все вновь замирает в ожидании нового камушка, прилетевшего из огорода сурового Дина Винчестера. Мы просидели еще, наверное, час, а может, больше. Время текло неспешно, не отвлекая нас навязчивым и раздражающим метрономом, не отсчитывая удары сердца и не отнимающего драгоценные секунды жизни. Тихонько звякало стекло посуды, шуршание одежды, шорохи наших приглушенных голосов. В такой атмосфере было как-то неправильно звучно произносить слова, складывая их в декламирующие предложения. Вечер мягко скатывался по наклонной плоскости в ночь, легкий сумрак перекочевал в непроглядную тьму. Стрелка настенных часов незаметно сместилась на час ночи. Мы глянули на них и синхронно поднялись с насиженных мест. Нам некуда спешить, от нас ничего не требуется кроме того, чтобы в нужный момент оказаться поблизости с мешком соли, карманами, забитыми амулетами, серебром и машиной, доверху забитой оружием. Сейчас этот особенный вечер развеется дымком воспоминаний в нашей небогатой на такие события копилке, мелочи подотрутся из поблекшего от множества испытаний сознания, и все вернется на круги своя. Сэм убрал со стола, я задвинул стулья, а Дин погасил свет. Кухня осталась в тишине, а мы возвращались в холодные постели, которые не с кем разделить. Ни одному из нас. Я попрощался с братьями и зашел в свою комнату. В ней не было такого отпечатка собственности, как у Дина – стандартная широкая кровать, стол, стул, шкаф и тумбочка. Пожалуй, единственным намеком на мое присутствие был бежевый плащ, висевший на крючке рядом с дверью чуть поодаль от других курток и кофт. Дин смеялся, что я должен буду обязательно его надеть, когда верну себе все свои ангельские силы и отправлюсь на Небеса устраивать порядки. Я не верил в подобный расклад, но плащ хранил, раз уж он так нравится Дину. Но пока что он висел у меня просто так: я снял его в ту минуту, когда переступил порог бункера в Канзасе. Когда окончательно понял, кем стал. К тому же, вещи, как оказалось, очень быстро пачкаются и не всегда хорошо отстирываются и отглаживаются. Спать не хотелось. Мысль делать что-то тоже не вдохновляла, поэтому я просто сидел на самом краешке кровати и тупо пялился в пространство. Мозг, одурманенный алкоголем и релаксом, не одаривал меня внезапными проблесками гениальных мыслей. Так прошло около получаса, и я решил, что на сегодня хватит с меня, пора ложиться спать. Винчестеры наверняка уже десятый сон видят. Спустя мгновение я понял, что по поводу одного из них я ошибся, так как осознал, что кто-то негромко, но настойчиво стучится в дверь. - Открыто. Кто бы ты ни был, заходи. Полуночным визитером оказался Дин. Он приоткрыл дверь, заглянул в комнату с таким видом, будто осматривался на предмет опасных тварей или ловушек, а поняв, что ничего подобного нет, сделал маленький шажок и плотно закрыл дверь. Потоптавшись для приличия на пороге, охотник таки прошел вглубь и остановился прямо напротив меня. Я заметил отголоски непонятных мне чувств на усталом, но по-прежнему красивом лице, почувствовал флер сомнений, вихрившегося вокруг него в такой концентрации, что был ощутим почти что на материальном уровне. Я похлопал рядом с собой по постели, приглашая сесть рядом, и он, ни слова не сказав, приземлился, выдерживая дистанцию. Мы молча сидели несколько минут, и никто не решился переступить через порог безмолвия, нарушить границу допустимых расстояний, слов и действий. - Неплохо сегодня посидели, правда? – наконец произнес Дин и выжидательно уставился на меня, будто от моего слова зависела судьба нации. - Да. Надо бы почаще такое практиковать, - ответил я, старательно отводя взгляд. Не знаю почему, но меня напрягал внимательный, оценивающий взор охотника, так проникновенно ищущий что-то. Или ждущий. Еще одна минута проходит в тишине. Знаете, иногда тишина бывает приятной, услаждающей уставший слух, комфортной и нужной. А иногда гнетущей, давящей на барабанные перепонки и, как бы не хотелось ее нарушить хоть самым грубым образом, прервать ее не получается. Как сейчас. Вроде что-то хочется, нет, нужно сказать, но слова не приходят, а голос не прорезывается сквозь больные голосовые связки. Я не знаю, о чем думает Дин, чего добивается, зачем пришел сюда, вообще позвал меня в бункер, вытаскивал из Чистилища, помогал раз за разом!.. Не могу понять себя, почему я не выгоню его, не спрошу, не уйду из бункера, почему пришел сюда, заключил сделку с демоном, пытался остановить конец света, зачем спас этого человека из глубин Ада!.. Я тяжело дышу, даже не осознаю этого, и в тоже время, как я начинаю понимать обстановку и нелепость этой дурацкой, непонятной ситуации, моего лица касаются теплые, шероховатые, огрубевшие от тяжелой работы пальцы. Мягко, по-паучьи поднимаются они от скулы до виска, очерчивают профиль. Мое тело цепенеет от неожиданности и разливающегося иррационального тепла. В висках стучит одна мысль: «Что это?», а сердце долбится о ребра, и только сейчас до меня доходит иносказательный смысл фразы «грудная клетка». Вторая рука Винчестера мягко, даже бережно, разворачивает меня к себе, и я натыкаюсь на зелень глаз, подернутую поволокой. Неужели мои давние опасения оправдались, и у Дина в комнате действительно есть заначка? Неужели то, что сейчас происходит, что мне так нравится, разносится по телу нейронами, раздражает отдел коры головного мозга, отвечающего за удовольствие, не более чем туман реальности? Я не успеваю додумать происходящее, как Дин подается вперед и касается моих губ своими. Мысли исчезают, упорхают, как маленькие птицы при начале заморозка, оставляя после себя на одно мгновение пустоту, которая тут же заполняется ворохом нового, неизведанного, запретного, настоящего. Дин целует меня, а я отвечаю, и это сейчас единственное, что имеет цену, значит в этом мире. Он скользит языком по деснам, зубам, облизывает и чуть посасывает губы. Медленно, чувственно, нежно ласкает. В поцелуе нет страсти и похоти, это как первая попытка, первый раз. Собственное, это и есть первый раз. Я пытаюсь почувствовать, что Дин хочет сказать этим поцелуем, что он чувствует, но мыслительный процесс идет медленно, нехотя, и я окончательно отключаюсь от реальности, растворяясь в Дине полностью. Только сейчас я понимаю, насколько сильно я этого хотел, желал, добивался, жаждал, стремился, вожделел! Его руки бродят по моей спине, потом одна зарывается мне в волосы и ногтями царапает, щекочет кожу. Дин прижимает меня к себе, и я ощущаю волну тепла, которая обжигает, окутывает. В сильном обхвате могучих рук я кладу свои ему на шею и касаюсь грудью его. Наверное, мне так только кажется, но я словно слышу биение его сердца, самый громкий, трепещущий звук, от которого мурашки по всему телу и легкая дрожь, накатывающая время от времени. Гулко стучит кровь в висках, и теперь отчетливо проясняется мысль о том, чтобы это не заканчивалось. Прекрасный миг, наполненный смыслом, квинтэссенция чувств – я верю, взаимных, а вокруг нас воздвигнута стена, отделяющая все остальное несущественное от нашего мира на двоих. I may be numberless, I may be innocent I may know many things, I may be ignorant Or I could ride with kings and conquer many lands Or win this world at cards and let it slip my hands I could be cannon food, destroyed a thousand times Reborn as fortune's child to judge another's crimes Or wear this pilgrim's cloak, or be a common thief. I've kept this single faith, I have but one belief. Дин отстраняется спустя мгновение, или полчаса, или день. Я не знаю, да и важно ли это? Он смотрит на меня своими глубокими, бездонными глазами, а прямо чувствую, как тщетно барахтаюсь и пытаюсь выплыть из них, из сетей. Всуе. А он продолжает сверлить меня нечитаемым взглядом, и я невольно пугаюсь – к чему это все приведет? Теперь я внезапно вспоминаю, что мы сегодня выпили, а Дин больше всех; что он уже давненько не гулял с хорошими, но такими одинаковыми девушками. Но тут же все сомнения теряют смысл, потому что я счастлив! Один короткий миг, кусочек большой сложной мозаики всей моей тысячелетней жизни, важный паззл, без которого картина, изображенная на мозаике, не существует. Я пробыл столько лет на свете ради этих минут. Что я сделал или не сделал, в чем провинился и что искупил, какие слова произнес, а о чем умолчал – все это рассыпалось, а пепел развеял ветер перемен. Они наступят, я знаю. Словно сегодняшний поцелуй поставил основополагающий столп, на который и будет наматываться дальнейшее, и хорошее, и плохое, но общее, объединяющее падшего ангела и человека. Дин негромко кашлянул и нахмурился. - Кас, я… Эм, мне стоит уйти… Завтра поговорим, хорошо? – невнятно, сбивчиво сказал Дин после долгой паузы и начал грузно, не как обычно, подниматься. - Хорошо, - просто кивнул я. – До завтра. Спокойно ночи, Дин. Он кивает и поспешно удаляется, а я по-прежнему сижу и не двигаюсь, словно одно неловкое движение нарушит непередаваемую атмосферу, которую не выразить словами. Вероятно, мне стоило его остановить, задержать, что-нибудь сказать. Но я понимаю, что Дину нужно время, необходимо осознать и, главное, принять новую бытность существования. Сомнения отпали – не алкоголь. Один из главных дурманов человечества только подстегнул, и я ему благодарен, но все остальное сделал сам Дин и ни с чем не сравнимый вечер. Желание спать даже в подсознании не мелькает, а превалирует экстаз, буквально выталкивающий меня на улицу, где снег и холод зимней ночи освежит горящие щеки и успокоит мятежную душу, остудит пылающее сердце и угомонит роящиеся в хаосе мысли. Я думаю о том, что принесет мне завтра, и свыкаюсь с новой ролью любящего человека. Ангелы так не могут. У них просто нет той субстанции, что отвечает за любовь. Нет души, этого сверкающего, пульсирующего сгустка энергии. Я существовал столько много и жил так мало. Я потерял многое и приобрел взамен еще более масштабное. И я не жалею об этом. Я люблю тебя, Дин Винчестер. Я знаю, что ты любишь меня. Ты передал мне сегодня все это без слов. Глядя бездумным взором в никуда, я ощущаю, как сзади разворачиваются те самые крылья, которые есть и у людей. Но нет у ангелов. I still love you I still want you A thousand times the mysteries unfold themselves Like galaxies in my head On and on the mysteries unwind themselves, Eternities still unsaid Til you love me... На небе сияют мириады звезд, легонько светит тонкий серп только рождающейся луны. Поблескивает отражением белоснежный снег. И вечность далекого космоса предвещает перемены, шепчет все невысказанное вслух, уверяет, что тысячи лет стоят таких основополагающих чувств.