на балу кровавой луны мы танцевали голыми,
кружась в вальсе теней друг с другом,
купаясь в воплях диких и сиянии звёзд.
всё нереально - новый круг за кругом;
но почему-то вроде бы всерьёз.
чонсон любит. любит ощущать, как собственная кровь течёт тощим ручьём с кадыка и капает прямиком в ложбинку на своде ключиц. любит чувствовать чужие клыки, жадно вонзающиеся в тело, и такой трепетный язык, внимательно старающийся сразу же залечить свеженанесённые раны, что сами по себе отчего-то заживают за считанные секунды. любит следить за бордовыми губами, вымазанными отнюдь не помадой, а самой что ни на есть запретной кровью, а ещё любит кронпринца чонвона, что чересчур, как оказывается, обожает кусаться и теми самыми окровавленно-испачканными губами шепчет робкое "люблю" в ответ.
популяция внутри популяции, целый отдельный мир, раздвигающий узкие рамки привычной невзрачной реальности: они скрыты где-то под рёбрами угрюмо-мрачной клетки из увенчанных драгоценными камнями золотого мрамора и блестящей на солнце платины. они, однако, отнюдь не взаперти - они и есть те самые хищники.
вампиры в десятки раз сильнее, выносливее и быстрее людей, способны сотню живых снести одним махом, так почему же при всём при том всё равно должны сливаться со слабыми? всё, вероятно, неимоверно просто: добыча не бесконечна и имеет свойство заканчиваться. охотник в некотором смысле зависим от жертвы. в конце концов, даже среди немёртвых должна быть какая-никакая культура, крохи нравственности и морали. безбожно убивая клыками-саблями жадное, бессчётное количество лиц, рискуешь в конечном счёте остаться ни с чем. ведь посеянный хаос, всеохватывающий и стремительно рвущийся не то что до каждого клочка земли - до каждого уголка сознания, как никогда заставляет смертных поскорее проститься с их лютым кошмаром наяву - раствориться в самом сладком, последнем сне. навеки. такая кровь, к слову, совсем не вкусная.
создания ночи, кровопийцы, монстры, вампиры - называть их можно как угодно, слов, должно быть, уже и не счесть, а если начнёшь считать, возможно, затянется это дело на долгих лет сто - их всегда окликают плохими словами. они давно привыкли. и приспособились. глаза стали обращаться огненными рубинами лишь при переизбытке эмоций или в момент непосредственного поглощения крови, второе в каком-то смысле вытекает из первого - наступает долгожданное чувство удовлетворения; длинные молочные клыки отныне неконтролируемо прорезаются только при сильнейшем, нечеловеческом голоде, когда не питаешься больше месяца, либо не желая насытиться животной кровью, либо не сумев добыть человеческой - одно и то же. дыхательный процесс немёртвым также не нужен, однако они, к удивлению, чтобы с живыми сливаться научились его имитировать. настолько, что в какой-то степени даже привыкли дышать: пускать воздух вальяжно прогуляться по глубоко спящим внутренним органам, сосульками там навеки замёрзнуть.
вампиры спрятались, мимикрировали среди людей, чуть ли не обратившись им подобными. теперь живут бок о бок, общаются, порой и без цели друг друга убить, даже иногда заключают договоры о неразглашении и партнёрские союзы, чтобы раскрывшие тайну вампира имели хоть какой-то шанс на спасение, однако заложенного природой тем не менее не изменишь. вампирам, чтобы выжить, нужна кровь, а люди в превосходящих их всегда будут видеть угрозу, какими бы безобидными, с теми же человеческими лицами, они ни казались. всё-таки существует кое-что, что всегда позволяет бессознательно вычислить вампира, умело скрывающегося меж толстых слоёв разношёрстного социума, - он всегда был, есть и будет на порядок прекраснее простых смертных. помимо общеизвестной неподвластности старости, болезням и времени, разумеется. ни морщин, ни следов усталости на безупречном лице, ни шрамов или ссадин на мгновенно исцеляющемся теле.
не желающий проститься с троном король захотел увековечить своё правление, а потому превратился в вампира, и затем даже женился на себе подобной, дабы только продолжить бессмертную династию, пронести историю королевской семьи сквозь года. чтобы ни революционерам, ни охотникам с злосчастными осиновыми кольями, ни стихийным бедствиям не удалось их род низвергнуть. сердце вампира не бьётся, однако по-прежнему остаётся слабым местом, даже более уязвимым, чем то же человеческое. но ведь до королевского сердца ещё нужно добраться. загвоздкой, крайне подогревающей интерес к немёртвому сердцу, впрочем, лишь станет сменяемость власти, ведь, даже если подданные и не станут подозревать господина, как существо неземное, склоняясь пред его немыслимой красотой и могуществом, то определённо заметят отсутствие каких-либо возрастных изменений через десяток-другой, которые не отменят даже хорошее питание и ежедневные конные прогулки на пару с подготовкой к ведению боя. тут вечный монарх, к слову, подготовился - обзавёлся необычной марионеткой.
чонвон - воистину вампирский принц, будущий король своего небольшого клана немёртвых, пронизывающего государство, его пределы тонкой, но крепкой, шёлковой кроваво-красной нитью. заняли всю верхушку. чонвон - вампир по своему рождению, один на миллиард, зачатый людской женщиной, что родила вампирского детёныша уже в вампирском теле.
по неписаному рангу чонвон априори в разы превышает по классике обращённых укусом, прерванным за пару минут до полного обескровливания, по доброй воле или нет - не столь важно. более сильное тело расходует больше энергии - яну заранее нужно больше крови. как известно, вампиры способны питаться лишь ею, классическая еда людей мало того, что на языке отдаёт гнилью, так ещё и желудок после разъедает гнойными язвами. кровь, только кровь. причём кровь человека для вампиров самая приятная на вкус и крайне питательная. сок райского яблока для детей верховного демона.
вот только чонвон наистраннейшим образом оказывается несколько необычным кровопийцей, сошедшим с книжных страниц, устных легенд и местных пугающих баек, гуляющих подворотнями по дворцовому городу. ему любовь к людской крови чужда. для яна парадоксально куда более манящей является кровь даже не диких животных или домашнего скота - такого же, как он, немёртвого.
вампиру чонвону довольно сильно, вопреки всем традиционным укладам, полюбилась кровь вампира. причём лишь одного. чонвон любит только кровь джея. и гораздо больше, конечно, любит его самого.
джей обращён уже около двухсот лет, с тех пор, как прошла очередная зачистка поселения от вампиров. в мире, настолько несправедливом порой, охотник на нечисть сам стал таким же. "пак чонсон" - так звали лучшего охотника крохотной деревушки, пропавшего без вести, вероятно, в близ лежащем лесу, через мелкую реку от столичного города. он навсегда исчез два столетия назад. говорили, был убит вампирами, но, поскольку тело так и осталось не найденным, больше склонялись к версии, что он подался на поиски совершенного оружия против кровососущих убийц, ведь заколоть вампира - задача не из простых, и там, во время его опасного путешествия, возможно, случилось недоброе. чонсон пропал, а джей, наоборот, казалось бы, восстал прямиком из собственного гроба. возродился вампиром, должно быть, в наказание за попытку их найти и истребить. кто же знал, что джей, в конце концов, даже в чудовищно-вечной жизни найдёт свои плюсы.
сто - цифра, до которой доживают разве что единицы людей, бессмертным вампирам кажется неимоверно ничтожной. вот уже столетие джей и чонвон вместе. живут, сцепившись клыками, идя рука об руку, жмясь кожа к коже, ловя холодными губами каждый безжизненный вдох-выдох друг друга, потому что наверняка бы, узнав, сказали, что душа в душу они просто-напросто жить не могут, у вампиров ведь, согласно сказаниям, нет души - она исчезает в груди, точно в чёрной глубокой пучине штормящего океана, вместе с небьющимся сердцем теряется между отныне бесполезными лёгкими, разросшимися сухими ветвями бронхиального дерева. однако для джея и чонвона каждая минута, проведённая рядом друг с другом, - магический дар, и за каждый момент вместе они держатся, словно он и вовсе последний. а ещё держатся за руки и кусают бледные губы, свои, друг друга, иногда без разбору. слизывают давно остывшую кровь, которая по обыкновению должна страшной отравой казаться: собственная кровь для вампиров - гнилой, смрадный яд, не смертельный, но противный и мерзкий до ужаса. на запах, на вид, на вкус. но чонвону и джею нравится. для них теперь есть целая вечность.
для них, казалось бы, больше не существует границ, не должно, даже бесконечная вселенная сделала шаг назад, склонившись покорно, вот только маленький принц с деревенским торговцем оружием официально быть по установленным законом правилам всё равно не может. но чонвон хочет, а значит, будет. будущий монарх сам вершит свой закон.
пробираясь сквозь хлыстами свистящие на ветру ветви колкого можжевельника, прямиком в чарующий своей зловещей красотой королевский замок, джей лишь предвкушает долгожданную встречу с любимым спустя всего пару дней вынужденной разлуки. мысленно представляет чонвоновы губы на своих губах, украдкой блуждающие по телу сильные руки, холодные, как лёд, абсолютно всегда, а ещё клыки яна прямо на своей сонной артерии, пульсирующей неживой кровью, кой процесс, вероятно, фантомно запускают на удивление всё ещё живой мозг и, может быть, томное, но такое страстное желание, идущее прямиком от застывшего сердца.
джей - вечный скиталец, остаться среди людей не разрешит минимум треклятая совесть - голод, хвала небесам, удалось утолить, ведь съесть человека чонсону отчего-то даже после смерти не позволят нажитые охотничьи принципы. вампиры, не все, конечно, но в основном, особенно по сравнению с другой мифической нечистью, убивают достаточно снисходительно и, можно сказать, аристократически нежно - пронзают шею острыми клыками - крошечный укол, целуют невольно место укуса, словно в знак безмолвной благодарности или извинений, и только лишь медленно пьют, пьют и пьют, захлёбываясь приторным исступлением экстаза и насыщения, наслаждаясь опустошением чужих вен - одна за другой. мёртвое тело падает навзничь, а парочка последних тёплых кровавых капель оседает на корне языка разве что густой карамелью и перетёртой с сахаром клубникой с того самого торта, что наверняка для виду окажется в центре залы на праздном застолье в честь королевского бала. далеко не основное блюдо, правда ведь? главное украшение стола представляется некоторыми деловитыми гостями-людьми, которым довелось пробиться в элиту, разгорячённо танцующими и веселящимися. они попивают ягодный пунш и безвозвратно забываются, пока те, что немного внутренне отличаются от них, в таких же шикарных, цепляющих глаз дорогих одеждах планируют, кем поужинают в этот раз - сегодня снова кто-то до смерти затанцует. ничего не поделать, человеческая кровь безумно прекрасна, ни с чем не сравнится по своим вкусовым качествам.
пак подобное, если честно, считает полнейшим бредом, хотя, впрочем, нельзя говорить о том, чего не знаешь, не пробовал, и неосознанно джей и сам себе это доказывает. доказывает в многомиллиардный раз, когда встречает молодого (по вампирским меркам) господина и пробует его на вкус.
джей никогда и подумать не мог, что после всего, что он пережил, почувствует какое-то необъяснимое влечение. к мужчине, тем более к вампиру, к тому же к кронпринцу. прямо-таки кипящая раскалённой магмой убийственная смесь. но чонсон не может винить себя за то, что чувствует, равно как и не может устоять перед яном, чьи глаза в любое время блестят обсидиановыми звёздами и туманной росой, словно младший и вовсе околдовал, похитил разум, а там и давно замершее сердце. чонвон выглядит так, словно его написали самые искусные художники: юный, статный, грациозный юноша - навечно молодой, всё же новорождённые вампиры достигают совершеннолетия, вырастают и поселяются во взрослом теле, а после никогда более не меняются внешне. обращённые же циклично застревают в том возрасте, в котором перерождаются.
на чонвона бесконечно давят дворцовые стены, кругом обман, сам ян, по сути, - коварная ложь, рождённая алчным желанием присвоить власть и господство. не только над вампирами, но и над людьми - плотоядных по законам природы всегда меньше, чем их пищи. быть может, поэтому подсознательно чонвону и было так тяжело пить человеческую кровь, он даже убить так никого и не смог, укусив, - попробовал в сознательном возрасте один единственный раз и то из хрустального кубка, специально принесённого молодому господину.
"гадость".
кровь зверей была альтернативой как джею, так и чонвону, по крайней мере, до того момента, пока они не встретили и не возжелали крови друг друга. а ещё плоти колющих морозным инеем тел, жара бурных эмоций и, конечно, любви, немного извращённой, парадоксальной и такой неправильной. тайно-запретной.
ян каждый вечер бежит от строгих дворцовых правил, которые безостановочно вещают, что принцу, будущему правителю с кучей слуг и огромным богатством, толком ничего и нельзя на самом-то деле. "не улыбайся тем", "встань тут", "будь с той" - невыносимо надоедает. и, быть может, по-детски глупо так рассуждать, когда впереди тебя ждёт престол, могущество, уважение и почёт, однако в этом ли истинное чонвоново счастье, что пытается обрести каждое существо на свете?
сегодняшняя ночь не станет для яна исключением. темнота - лучший друг, позволяет ускользнуть даже от идеально видящих и слышащих вампиров - чонвон меж высоких стен несётся с молниеносной скоростью, его таланты и навыки по особенной природе куда более совершенны, чем вампирские способности тех же родителей. разве что едва колышутся шторы и слышится шёпот зажжённых свеч в узорно-резных канделябрах, когда ян наконец бесшумно прыгает с самой далёкой, скрытой в тени башни и всеми четырьмя конечностями по-кошачьи ловко приземляется на влажную от скользкого тумана рыхлую землю.
чонвон постоянно так делает: удивительно, что его регулярных полуночных исчезновений ещё не обнаружили. хотя, возможно, придворные воспитатели и горничные, посвящённые в дела вампиризма, если, конечно, сами немёртвыми не являются, о чём-то неладном в отношении принца всё же догадываются, давно странности начали замечать, просто сказать никогда не решаются: мало того, что члены королевской династии явно не похвалят за халатность, проявляемую к исполнению должностных обязанностей, так ещё и вампирское логово всё-таки смертельно опасно и кровожадно, по крайней мере, ошибок здесь точно не прощают. кто знает, как скоро ты станешь очередной закуской. неповиновение и оплошность, должно быть, значительно ускорят данный процесс.
в перламутре снежной луны лицо чонвона переливается и сияет намного ярче. ян - жемчужина ночи - загорится полярной звездой в изящной короне над бархатным троном, озарит своей величественной красотой каждый участок, каждый закоулок имперской площади, пересчитает каждый камень на ромбовой плитке. чонвоновы кудри - реки красного вина, лоснящиеся, стекающие на лоб водопадом, дурманящие своим дивным ароматом то ли розового масла, ежедневно капаемого в пенную ванну молодого господина, то ли естественным телесным запахом самого принца. волосы цвета огня, цвета самой настоящей крови, возможно, выдавали в чонвоне нечеловеческую сущность, однако королевская семья во многом склоняла подданных думать, что красно-рыжий - фамильный, безумно редкий и поистине чарующий - показывает высокий статус носящих подобную причёску господ. где-то наравне с природной бледностью аристократов, наверное. капли крови на белом снегу. кожа чонвона - самый дорогостоящий мрамор, холодная, чистая, без единого изъяна, без намёка на свежий румянец или хоть один крохотный синячок. белее бумаги, белее мела и изнутри чуть ли не светится: точно белоснежный камень вот-вот пойдёт трещинами, откуда польётся топлёное блестящее белое золото вперемешку с алмазами и кристаллами кварца.
чонвон поднимается с колен, расправляет плечи, отряхивая грязь с ладоней и брюк, и хрустит шеей. он, конечно, устать физически особо не мог, вот только морально на него давят так, что он порою выть готов от эмоционального истощения, причём сразу за целую волчью стаю, быть может. отец вечно вторит, что на одной только животной крови вампиру не продержаться, тем более истинному, такому, как чонвон, с годами он ослабеет и иссохнет; постоянно тычет прокусить хотя бы запястье служанки, чтобы получше распробовать, а мать, в упор игнорирующая придворный гарем мужа из разного сорта парней и девушек, живых и немёртвых, неустанно напоминает о том, что рядом с принцем должна рано или поздно появиться принцесса, кандидатура которой, разумеется, рассматривается лишь в сравнении с длиннющим списком черт, что обязаны быть в девушке отмечены галочкой. в вампирше, бесспорно, это даже не обсуждается.
с последним чонвон, за исключением пары промахов, видать, как раз справился, когда, добежав за пару секунд до мятно-голубой чащи пихтового леса встретил там незваного гостя. нет, лес, безусловно, территория, находящаяся во владениях короля, как и все земли государства ему принадлежащие, однако к имперским покоям относящаяся вряд ли. хвойный лес - своего рода граница между столицей, где восседает монарх, и деревнями, где местные жители, вероятно, стараются от важных вельмож держаться подальше, дабы не напороться на себялюбивых снобов - маркизов и баронов, а также укрыться от вампирской охоты. в конце концов, в столь тихих и небольших местах гораздо легче вычислить маскирующегося хищника-преследователя.
помимо смолы деревьев и сырой хвойной свежести в лесу пахнет чем-то
кем-то, как кажется чонвону, до умопомрачения пленительно-сладким. моментально бьёт в ноздри. это отнюдь не кровь раненого зверя, что способна пробудить аппетит и вызвать голодное слюнотечение, это не медовый запах цветов растущей здесь отравленной белладонны. персоны из высшего общества, вампирского, разумеется, с которыми нередко пересекается ян, источают несколько схожий аромат, и всё же этот слышится как-то иначе. словно это вампир, что, как и чонвон, не пьёт людской крови. ян ощущает это на физическом уровне, бессознательном, инстинктивном: готов грызться в случае наступления, но первым, однако, нападать не станет. он ведь наследный принц. манеры, грация, воспитание. да и горькие ноты опасности пока всё ещё отсутствуют в воздухе.
джей в этом районе первый день, но, кажется, теперь надолго здесь задержится.
навсегда.
чонсон обращён не по собственной воле, однако у него было достаточно времени, чтобы смириться. в конечном итоге каждый цепляется за жизнь так, как только может, и, если ему суждено прожить её в хладнокровном теле, пусть будет так. главное - сохранить свои чувства и принципы, а джей уверен железобетонно: он ими ни за что не поступится. кровь людей - табу, пак скорее клыки себе сточит и дёсны порежет, будет себя кусать с неистовством и жестокостью, чем к человеческим тёплым сосудам притронется. чонсон в теперь уже далёком прошлом охотник на вампиров, а потому, даже своим врагом став, защищаемых ранее людей есть не станет. джей, быть может, самонадеянно и крайне наивно, но считает себя отважным волюнтаристом, самостоятельно вершащим свою судьбу.
и всё-таки встреча с чонвоном здесь и сейчас, в глухом ночном лесу, случайна, а потому есть все основания рассчитывать на предзнаменование сложившейся ситуации. вот только, должно быть, раскручивать её уже задача не какой-то там роковой страшной судьбы, а двух невероятно сильных вампиров, слышащих каждый шорох, каждое движение друг друга, каждое вздымание нервной груди даже на расстоянии десятков метров.
паку приходится путешествовать с места на место, из одной деревеньки в другую, так как, вероятно, и слепой, и глухой, и старик, и пятилетний ребёнок в конечном итоге заметят, что лицо джея, он сам, совсем не меняется, лишь, напротив, словно молодеет с каждым прожитым днём, хорошеет и только, а тело обрастает новыми здоровыми мышцами. волосы заново густеют, плотнее в разы и с натуральным шёлковым блеском: иссиня-чёрные локоны бушующими волнами вьются, а кожа отнюдь не дряблая и бледнее на несколько тонов, точно замёрзлая - горячая кровь более не греет. родного дома чонсон лишился давно: как бы ни хотел, не смог изменённым вернуться. все всё поймут, но простить так и не смогут. принять тем более.
вот джей и живёт то тут, то там: то на северо-западе, то на юго-востоке. останавливается в одной из деревень года на три, открывает лавку с оружием и изредка бегает в кузницу, помогает; временами фехтует, но никогда не дерётся на кулаках - чонсон априори банально несоизмеримо сильнее, в могилу уложит одним ударом, а там и соблазн вкусить лакомой крови со спины крепко сжимает призрачными руками и рычит на ухо грубое "ну же". у джея от злости глаза всегда наливаются разъярённым красным.
капилляры и сейчас алеют заметно, затрагивая глубоко-чёрную радужку - грани кровавых самоцветов в данную минуту сияют в сумерках особенно ярко. чонсон на охоте, но впервые чувствует липкий страх, подобный тому, что снова и снова испытывает напуганная до смерти лесная дичь, чью кровь он поглощает без всякого удовольствия. будто сейчас охотится не он, а на него.
ловушка.
чонвон крайне боится того, что ему придётся перед королём за все полуночные побеги оправдываться, и яну, как назло, заранее известно, что он не сможет этого сделать. чонвон просто не найдёт слов для оправдания. наследным принцем овладевает испуг от сей неожиданной встречи, плевать даже на ту сладость, что витает в воздухе сахарным облаком, перебивая все остальные ароматы, пленящую, желанную, сводящую с ума. чонвон, ощущая чужое присутствие, присутствие себе подобного кровопийцы, наверняка знакомого с его семьёй, ныне вампиры в основном происходят из знати, совсем неподалёку, хочет поскорее сбежать. пока не поздно. пока его лица не увидели и не опознали. неприятностей всё ещё можно избежать, а потом навсегда забыть эту ночь, как кошмарный сон. жаль только, придётся новое место для уединения искать и навечно забыть ту едва уловимую обонянием восхитительную кожу не пьющего, ян уверен, людской крови вампира. хотя, быть может, впоследствии чонвон по королевству этого таинственного странника искать будет, познакомится невзначай, себе обещает попробовать. их встреча определённо должна состояться при кардинально других обстоятельствах. когда репутация яна не будет под ударом.
однако все планы катастрофически рушатся и прямиком летят в бездну именно тогда, когда чонвона, метающегося с ветви на ветвь в попытках запутать за собой следы и не позволить незнакомцу найти себя по запаху, смешав свой собственный с терпкой хвоей, вдруг с громким грохотом, звучным ушибом и грязными плесками валят прямо на хлюпающую слякоть.
джей на вампирах помешан, учится справляться с этим проклятый вот уже целый век и всё же один на один остаться с хищником в теле обычного человека не может. остатки былой неиссякаемой смелости и горячих амбиций. вампиром несёт на всю чащу, чонсон уже чувствует, как этот чужак собой нагло заполнил все лёгкие, как он с нежностью и невесомостью мотылька постепенно пробирается прямо под кожу и липко перебирает все органы; как этот незнакомец растекается лавой по чонсоновым жилам, просовывает пальцы меж рёбрами и играется с сердцем, точно с маятником часов: тик-так, туда-сюда,
тук-тук. словно бесхозная безделушка. пак пытался сдерживать себя, не нападать на заведомо недюжинно сильного противника. не выходит.
— слезь. — чонвон слышит, как часто дышат позади него, как движется скальп, когда недоуменно поднимаются брови, как ветер ерошит чужие волосы.
на глаза бывшему охотнику попадаются испачканные дорогие одежды, краплёные золотой тесьмой, лежащего под ним, по всей видимости, юноши из знатного семейства, и он путается в паучьей сети собственных дурных мыслей окончательно. джей не понял, что сделал; продолжает не понимать: сидит верхом на пояснице незнакомого молодого господина, оставляет без внимания его просьбу и молчит, будто набрал в рот воды. конечности странным образом онемели, словно их и вовсе обвили стальными цепями, намертво заковав в тугие кандалы. у незнакомца, немного придя в себя, успевает рассмотреть пак, ещё и волосы, вдобавок к костюму из крайне ценного в здешних землях вельвета, огненно-красные. чонсон влип. о подобном даже в самых глухих безвылазных поселениях знают. красный - цвет королей. кровавый красный.
что же, чонвон искренне пытался не раздувать из мухи слона, аккуратно сбежать собирался, прямо как он умеет, однако у него этот шанс из рук напрочь вырвали. придётся показать силу настоящего чистокровного вампира, коих, к слову, не так уж и много: обращённому королю просто невыгодно поощрять, а главное, допускать рождение тех, кто будет превосходить его. если только это не родной сын, конечно, что в любом случае следующим взойдёт на престол.
ян изгибается неестественно сильно, чуть ли не в кольцо сворачивается, носки туфель протягивая практически до самой макушки, ногами сдавливает чужой корпус до костного хруста и одним резким переворотом укладывает чонсона на лопатки.
попался.
чонвон нависает сверху, цепкими пальцами смахивает с себя шмотки противной грязи, капли которой инертно летят вниз, и ян, впрочем, абсолютно не задумывается о том, что там кто-то да находится. чонвон только демонстративно придавливает к земле чужие предплечья коленями, доказывая то ли свою силу, то ли власть такому простому по сравнению с ним вампиру.
встреченный яном неизвестный, однако, с виду совсем не благородных кровей - обыкновенная светлая льняная рубаха, небольшой полушубок поверх и свободные брюки. точно не здешний аристократ, а ведь вампиры предпочитали крохотных деревень сторониться, держаться поближе к своему золотому солнцу. отнюдь не к тому, что каждый день загорается в небе, правда. что этот больно смелый чудак тогда делает тут в такой час, он вообще знает, кто есть чонвон?
— тебе обо мне известно? — не церемонится ян и ответить словами не позволяет - зажимает чужой рот перепачканной ладонью и ищет ответа в пунцовых глазах, горящих презрением и злобой.
чонсону ничего не остаётся, кроме как моргнуть в знак согласия.
— тогда я предлагаю довольно выгодные условия. — чонвон несколько мнётся. — позволь мне… попробовать твоей крови, и никто не узнает о том, как ты повёл себя рядом с наследным принцем.
ян блефует, но полагает, что, так или иначе, находится в выигрыше. в конце концов, будущему королю и правда позволено чуть больше, вернее, у него есть средства позволить себе многое. кровь пака чонвона отчего-то влечёт необыкновенно - до слепой дурости и немого вожделения, кровь ни единого животного и уж тем более человека не могла сотворить подобного. спокойно почившее в груди сердце феноменально пускает по артериям, венам и капиллярам едва уловимый пульс, однако в ушах младшего он слышится звонким эхом плачущих лепестками роз. но ведь цветы и вовсе не плачут. чонвон улыбается неприкрыто надменно и хитро, а у джея от этого зубы прямо-таки сводит от злости.
— не кажется ли вам, ваше высочество, что принцу не положено находиться в таком месте в такое время? — пак пользуется моментом, когда чонвон наконец одёргивает руку, пытается возразить, но так до конца высказать своё недовольство и не успевает. чужая ладонь перемещается на затылок, оттягивает волосы, а молочные быстро прорезавшиеся клыки протыкают кожу в изгибе холодной шеи.
как невежливо.
как не стыдно.
молодой господин обязательно должен был дождаться разрешения.
боль мгновенно прошибает тело разрядами молний, бледная кожа горит холодом под мертвенно-ледяными белыми губами, что так скоро окрашиваются в бордово-красный. королевский. и джею бы счесть этот жест со стороны кронпринца за признание, крайне своеобразную рыцарскую акколаду, однако какой придворный шут вдруг сморозил, что чонсонова кровь - данность?
пак прокусывает имперские эполеты в отместку, рвёт собственные волосы на голове, но клыками всё-таки впивается в чужое плечо - смог дотянуться. у чонсона, по сути, даже нет как таковой цели отведать крови яна, она сама по себе механически заполняет рот, потому что джей чисто принципиально не оторвётся от чужого тела первым. на языке, однако, сочно и приторно. чёрт возьми, молодой принц божественен на вкус. и чонвон, едва дёрнувшийся от внезапной боли, кажется, думает об обращённом охотнике точно так же.
наиредчайший деликатес.
они пьют друг друга, быстро и жадно, дабы не позволить оставленным неглубоким кровавым следам зарасти раньше времени; кусают грубо и напористо, сладостно причмокивая от наслаждения лакомством и одновременного насыщения сполна. долгожданного. губы джея скользят к открытой шее, а чонвон и не противится совсем, наоборот, ослабляет хватку и позволяет старшему немного сменить положение, устроиться поудобнее - присесть на колени прямо между чонвоновыми бёдрами. чонсон, впрочем, не против. не замечает, как вдруг в потоке нахлынувших эмоций забывается, кажется, до потери собственных имени и статуса в памяти, уже не пронзает зубами чужие сосуды, целует нежно одними губами кожу, что веет дорогим лоском и дальним севером. критично.
непозволительно.
чонвону рвёт крышу, и он практически захлёбывается: не чонсоновой кровью, а им самим. джей ведёт носом по шейным позвонкам, может сломать их в секунду, пока ян открыт, не ждёт и совсем не сопротивляется, а младшему на это, кажется, абсолютно плевать. равно как и на их разные социальные роли. он перемещается с шеи на окровавленные губы. вытирает их тонкими пальцами, потому что собственная красная жидкость яну отнюдь не нужна, и неожиданно целует. холодно настолько, что от этого парадоксально даже становится горячо - чонвон вот-вот из-за джея растает. губы мягко сминают чужие, а клыки остаются в нежной коже хрупкими лезвиями. больно.
вкусно.
поцелуй яна без ответа не остаётся, чонсон, вероятно, не помнит, где он и с кем, при каких обстоятельствах, - толкается языком в рот младшего, заставляя спрятать такие непослушные и своевольные клыки и поскорее соединиться языками. джей проводит кончиком по ряду белоснежных зубов, касается верхнего нёба, а после посасывает сладкие губы поочередно, срывая с них тихие стоны.
— имя. — чонвон объятиями сковывает мускулистую шею, следы от клыков на которой уже затянулись, и ждёт ответа ровно четыре секунды, даже полностью не размыкая век, прежде чем снова жадно впиться в чужие губы. — назови своё имя.
— чонсон. — старший между ресницами считает звёзды в полуприкрытых глазах напротив. — пак чонсон, мой принц.
— завтра. здесь же, в этот же час, пак чонсон. постарайся не опаздывать. — вновь поцелуй. опять с клыками.
скрывать бесполезно, изначально это был лишь интерес к нестандартному обоюдному питанию кровью друг друга, быть может, несколько плотское страстное влечение. джей и чонвон соврут, если скажут, что им исключительно кровяной вкус понравился - такого рода встреч в лесу-границе между деревнями и столичным городом было достаточно много. однако кровь вампира априори манить не должна, а ещё считается, что кровопийца чувствовать не способен, слишком быстро регенерирует, любить, соответственно, тоже не может. тогда почему джею, обращённому больше ста лет назад, бесконечно кажется, что его сердце заново бьётся, когда он снова и снова вдруг мимолётно прикасается к огненным волосам наследного немёртвого принца? а чонвон, ощущая ледяную бордовую жидкость, спускающуюся по горлу и приятно обволакивающую все его стенки, чувствует, будто вместе с чужой вампирской кровью внутри яна ещё и что-то незнакомо тёплое разливается.
яну, однако, нравится не только пить чонсонову кровь, ему нравится и слушать рассказы джея о его тяжёлом прошлом, даже если, условно, род чонвона выставляется там в самом ужасном свете. чонвон и сам не всегда рад быть собой, если честно. младший слушает, быть может, не всегда отвечает, попросту не находит того, что сказать было бы уместно, но паку и этого вполне достаточно, внимания и заботы. ян не может взять вину за всех на себя одного, в конце концов, а ещё он всё ещё слишком юн, чтобы осознать все те вещи, что успел осознать чонсон, пройдя свой путь человека и продолжив его в обличии вампира. но, признаться, когда чонвон возмущается, казалось бы, на своих же, у джея, смущённо смеющегося и падающего головой младшему на плечо, словно снова проявляется живой румянец.
места их ночных свиданий со временем изменялись: за сто лет вместе они давно минули лес, где впервые встретились, обошли десятки сёл и деревень. природные задатки вампиров, впрочем, позволяют преодолеть расстояние от одной точки до другой за считанные секунды. чонвон однажды даже тайно привёл джея к себе в замок - посмотреть королевское ложе. на сене и траве под открытым небом, конечно, тоже вполне неплохо, учитывая, что вампиры толком не спят, вот только попробовать, пожалуй, стоит всё. тем более когда нет никаких временных рамок и ограничений - одна только бескрайняя вечность.
теперь чонсон, как только удобный момент подворачивается и дела в оружейной наконец-то кончаются, пробирается во дворец к яну, проскальзывает юрким мышонком сквозь предусмотрительно прорубленную чонвоном со стороны его лоджии дыру в живой изгороди. казалось бы, можно ведь просто перепрыгнуть, а не лезть через вересовые древовидные кусты, пытаясь сберечь глаза, - вампирские силы как-никак позволяют, вот только джей всё равно почему-то продолжает царапать о хлёсткие хвойные ветки ладони и старается не навести лишнего шуму своими ругательными возгласами. шекспировская до ужаса простая романтическая банальщина, неоправданно рискованная, но такая приятная - адреналиновые чувства страха и предвкушения кроют похлеще любой эйфории.
чонвон поздней ночью у окна ждёт в сорочке, а ведь он уже и забыл, что раньше, постоянно покидая комнату вечерами, почти и не носил свой спальный костюм из прохладного шёлка и маленьких кружев на манжетах и воротнике - банальная вычурная роскошь. ян, мечтая, распахивает предварительно витражные дверцы, предугадывает чужие ловкие движения, скользящие и скребущие по вишнёвому кирпичу. чонвон ждёт всегда, даже когда джей говорит, что прийти не сможет, младший оставляет открытым окно и не задвигает плотные парчовые шторы. в надежде, что чонсон скоро вернётся. в конце концов, он всегда возвращается.
гибкие пальцы цепляются за подоконник, через секунду чонвон обнадёженным счастливым взглядом вылавливает знакомую макушку, через две - лежит на паркете под джеем. быстро. слишком.
— кого-то ожидаете, ваше высочество? почему не отдыхаете? давно за полночь. — пак играется, любит так поступать - ставить молодого принца в неловкое положение, и чонвон все эти стратегии с неожиданным появлением, кажется, изучил вдоль и поперёк минимум пятьдесят лет назад уж точно.
чонсоновы крепкие руки от головы по обе стороны - не вырваться, не сбежать. а перед глазами в спальне, едва освещённой переносным подсвечником, застывает лишь любимое лицо, бледно-белое, будто заиндевелое, с выразительными глазами-огнями, что озаряют тьму лучше любых ночников. чонвон целует чужое запястье, поначалу нежно, ласково: мажет смоченными слюной губами, очерчивает сухожилия языком и аккуратно втягивает кожу, позволяя тёмно-лиловым цветам распуститься так же быстро, как и вскоре завянуть - метки на вампирском теле исчезают столь же скоро, сколько по времени требуется на заживление любым другим повреждениям - не больше минуты. лишь чуть погодя наконец обнажает свои клыки. чонвон оставляет след в виде двух кровяных точек на предплечье, давит ртом, потягивает медленно, с наслаждением любимую кровь и задевает сладкую плоть резцами - царапает, а после сразу же по новой целует, бережно зализывая все раны.
— всегда, — младший приподнимается на локтях, выравнивается с джеем на более-менее одном уровне, чтобы только в глаза заглянуть, украсть там последние крупицы стыда и сомнений, а потом лишь снова и снова продолжать пробовать эти вкусные губы, на которые взгляд отчего-то вечно сползает до ужаса быстро. — я всегда тебя жду. — чонвон опять чонсона целует, игриво оттягивая зубами нижнюю губу. — одиночество тянется убийственно долго.
джей выдыхает, чуть смеясь. мёртвая вечность, дозволенная лишь в случае поглощения чужой крови - заставить организм работать, сравнима разве что с чистилищем. не рай, не ад - только забвенная чёрная пропасть с размытыми затерянными дорогами и тусклыми перепутьями. но даже там пак всегда протянет руку в безликую пустоту, зная, что его ладонь где-то на другом конце обязательно ответно возьмут и никогда не отвергнут. а после и ни за что не отпустят.
от старшего пахнет можжевеловыми ягодами, шёпотом леса, мхом и порохом, а чонвону, признаться, совсем не нравится такая пёстрая смесь запахов. сам по себе чонсон пахнет гораздо приятнее и вкуснее. ян пальцами скрупулёзно перебирает по телу напротив, забирается под подолы одежды, снимает; запах холодной искрящейся кожи моментально впитывается собственной - чонвон прижимается всем телом, зарывается носом в белёсую шею и, вдыхая полными лёгкими любимый аромат, вновь кусает. сытно. но сегодня младший, кажется, не слишком-то голоден.
капли крови - ледяная брусника - неспешно касаются белоснежно-чистой сорочки чонвона, тут же растекаясь по дорогостоящей ткани алыми пятнами, что впитываются за секунду, но никто, вероятно, не станет об этом беспокоиться в такой момент. не тогда, когда чонвоновы бёдра стискивают чонсонову талию, ступни на спине скрепляются в прочный замок.
джей в загадочно-игривом лице напротив мимолётно считывает эмоцию, понятную, должно быть, лишь двум в этой комнате, подхватывает под бёдра резво и в мгновение ока оказывается на чуть высоковатой постели под струящимся золотистым балдахином.
— убедился, что жду? — младший смущённо-влюблённым, но одновременно таким диким взглядом смотрит на пака, чьи руки под запачканной кровью тканью не находят, казалось бы, ещё одного слоя одежды - панталон. — я подготовился. — в глазах мелькает двусмысленно, нечитаемо.
— навеки ваш, мой принц. — джей невыносимую сорочку рвёт наспех, спускается поцелуями вниз, смотря исподлобья нагло, лишь бы только в пафосе пошлом скрыть своё удивление такому развязному поведению молодого господина. они, конечно, знают друг друга не первый день, уже очень и очень давно знают, вот только чонвон вечно умудряется выдать нечто поразительно-новое. — я польщён.
чонсон незамедлительно оголяет клыки - теперь его очередь. проезжается ртом по впалому животу наследного принца, оставляя следом две ярко-красные свежие полосы, губами хаотично размазывает кровь, а затем дочиста вылизывает окрашенные бордовым бледные рёбра. чонвон аппетитный, чонвон очень сладкий. джей смотрит, как быстро срастается чужая кожа, как исчезает в нанесённых порезах сочащаяся медленной и тонкой струёй алая кровь, и чонсон немного расстроенно собирает остатки подушечками пальцев, чтобы тотчас же, буквально через секунду, позволив яну только на миг расслабиться, затем снова его укусить. эта боль приятна. заставаемый чонвоном вид приятней вдвойне. джей впивается клыками в диафрагму, наполняет щёки так, что кровавые капельки временами небрежно ускользают даже из плотно прижатых губ, и младшему в этот момент умопомрачительно хорошо, точно в сладострастном бреду, кажется, будто чонсон вот-вот выпьет заодно и его холодно-жгучее сердце.
рваный выдох, жадный вдох - у чонвона фальшивое дыхание спирает, когда старший облизывает губы довольно, а затем вновь приближается лицом к лицу - новый поцелуй встретить. ян, однако, в ответ неожиданно прикрывает чужой рот ладонью.
— чем-то взволнованы? я где-то не угодил вам, мой принц? неужто плохо ублажаю и ласки мои недостаточно хороши? — тревожный взгляд пака - маленький укол совести для младшего. он пугать не хотел, просто в потоке поцелуев, должно быть, не получится занятым иным языком произнести кое-что.
— я вас люблю. — кронпринц лбом ко лбу трогательно прислоняется, заглядывая в бескрайний омут глаз, переливающийся со дна гранатовыми блестящими гранями. чонвон привык хотя бы с джеем отходить от официальной, формальной обстановки, в которой постоянно приходится натянуто улыбаться, поднимать бокал за важную особу, о которой чонвон, быть может, и не слышал ни разу или, по крайней мере, определённо не хотел ничего слышать и слушать. с чонсоном легко и спокойно, принц говорит с ним наиболее просто и на совершенно обыденные темы, но в то же время старший способен яну прямо-таки ураган бешеных эмоций подарить, смешать их в самой сложной палитре. незабываемо.
— я сильнее, ваше высочество. — джей мягко прикасается расслабленными губами к чонвоновой кисти. — убеждён, я люблю вас гораздо сильнее.
младший трепетно приобнимает чонсона за щёку, оглаживает пальцами нежно, обводя идеальную линию челюсти и замирая где-то у уголка томных губ.
— перечить не стану. — для будущего короля покорность, должно быть, несвойственна; он снова, пряча смущение, утягивает в очередной поцелуй.
чонвон зацеловывает любимые губы с благодарностью и мольбой во взгляде. говорит глазами "спасибо" - за то, что нашёл, появился в жизни, спас от праздной притворной суеты, и тут же все милые любовно-скоромные слова мешает с таким грубым и бесстыжим "возьми", определённо не сказанным вслух. ян проникает языком в чужой рот, целует зубы-жемчужины и, конечно, лижет выпущенные смертоносные клыки. чонвон давит кончиком языка на острие клыка, сцеживая маленькую каплю крови - укол о терновый шип, и размазывает её по чонсоновым зубам удовлетворённо, только бы старший попробовал вновь, оценил. и, впрочем, совсем неважно, что кровь чонвона у джея и без того всегда набирает высшие баллы. у других подданных никогда не будет таких привилегий.
пак довольствуется замечательной на вкус, неповторимой кровью и смотрит глазами необузданно-дикими, ловя моментально невербальные сигналы младшего. ледяные ладони блуждают по телу осторожно: плечи, грудь, ключицы, бёдра - сверху вниз, снизу вверх - и так по кругу. чонсон оставляет следы прикосновений и поцелуев там, где обыкновенным селянам точно подобного не дозволено в отношении наследного принца. им в принципе ничего не разрешается в плане физического контакта с королевской семьёй, но джей и чонвон все правила вокруг себя рушат, равно как и веками формирующиеся вампирские устои, когда один вампир снова и снова вдруг наперекор всему протыкает клыками кожу другого.
"извращенцы" - должно быть, так их назовут как в людском, так и в вампирском обществе. "не такие, как все" - про себя скажут джей и чонвон. а затем повторят это примерно вечное количество раз.
ян обнимает нависшего над ним старшего под плечи, кусая так маняще открытую шею - любимое место, параллельно чувствуя, слыша, как шевелится чужая челюсть. чонсон зубы стискивает, лишь бы не издать ни звука, в конце концов, даже несмотря на то, что на чонвонову спальню целое крыло выделено. а младшему хоть и не менее тревожно, но подобные попытки себя сдерживать крайне нравятся. тем более тщетные. провокационно. чонвон ногтями сильно впивается в лопатки и ведёт вниз - десять разодранных кровавых лент теперь украшают молочную спину - крылья самосжигающегося огненного феникса. а под пальцами, даже несмотря на скорое исцеление ран, остаются мелкие кусочки вишнёво-красной измазанной кожи, которые младший наверняка вскоре лишь сильнее размажет по телу напротив.
чонсон накрывает губы своими, зубами врезается больно, широко открывая рот, пронзает клыками красивую носогубную складку - у чонвона в горле высушенным обескровленным бутоном распускается болезненное шипение вперемешку со сдавленным сладким стоном. все звуки, однако, безвозвратно теряются меж слитыми воедино губами, переплетёнными языками. джей запускает длинные пальцы в растекающиеся по подушке кровавые волосы, сжимает, оттягивает, показывая взору любимый аккуратный кадык. чонвон, безусловно, прекрасен каждый день в году, но в такие моменты, когда обнажённый младший сводит колени и смотрит глаза в глаза с ожиданием и нетерпением, пак сокрушается его ослепляющим очарованием куда больше.
руки в замок скреплены под изголовьем кровати, и лёгкий, воздушный балдахин робко прячет чужое бесстыдство, пока по мягким простыням бордовыми дохлыми рыбками расплываются пятна немёртвой крови. чонвон разводит ноги неспешно, и чонсоновы холодные ладони, а после губы тут и там, повсеместно ласкают податливое бледное тело, на ощупь сравнимое разве что с гладким речным льдом, на котором джей и чонвон поцеловались, быть может, в четыреста пятьдесят восьмой раз, впервые встретив зиму вместе.
чонвон прогибается в пояснице, сползает на кровати чуть ниже, утягивая следом расписанные красно-белым роскошные постели, теперь, правда, грязные и мятые; тянет джея к себе ещё ближе, хотя, казалось бы, возможно ли вообще сокращать расстояние сильнее, чем сейчас? когда старший внутри, наращивает темп и пальцами с колоссально подавляемым трудом не ломает в щепки кроватную спинку. кровь растирается телом об тело - вокруг пунцовые, огненно-красные следы ногтей, отпечатки пальцев, ладоней, разбавляющие идеально-белоснежный.
протяжный стон, фантомное дыхание в чонсонов рот, укус приторно-вкусных губ в моменты, когда становится особенно хорошо друг с другом. куда ещё лучше?
они уже встретили всего-навсего одну на двоих вечность. безумно сладкую.
а, когда придёт день чонвоновой коронации, он более чем уверен, сбежит в неизвестном направлении прямо посреди бала в свою честь, крепко сжимая привычно отдающую колким холодом любимую ладонь, улыбаясь блестящими клыками звёздному небу и с закрытыми ушами слушая истошный горький плач и вой, подаренный кровавой луне.
