Слёзы и признание

Комнатная дверь со скрипом открывается, а из тени мрачного коридора наконец виднеется уставшая фигура Дмитрия. Пыльная полупустая сумка с грохотом оказывается на полу, как и куртка, несчастно отброшенная в угол. Побрацкий проходит внутрь и садится на просевшую кровать, руками закрывая вусмерть измотанное лицо, проводя пальцами по глазам, что щипали от стабильного недосыпа. Изо рта последовал глубокий выдох, после которого вся граница между серьёзностью и апатией была мгновенно уничтожена. Из глаз парня моментально полились горькие слёзы, горячей дорожкой одаривая чуть раскрасневшиеся щёки. В горле встрял противный и до жути болючий ком, усугубляя проблему с нехваткой воздуха, отчего всхлипы и дрожь по телу только усиливались. В это время на противоположной от Димы кровати дремал Олежа, ведь сегодня Побрацкий не брал с собой конспект в университет, устраивая некий «выходной» для призрака. Услышав чужой плач с до боли знакомым голосом, Душнов распахнул веки и рванул в сторону несчастного утомлённого друга, что продолжал заливаться слезами. — О боже мой, Дима! - встревоженно проговорил Олежа, не зная, куда деть свои руки, в итоге принимая решение уместить их на вздрагивающих плечах товарища. — Что случилось? Почему ты плачешь? Дима, услышав голос Душнова, в одно мгновение убирает с лица ладони и всхлипывает, фокусируя мыльный взгляд на бирюзовом силуэте: он расплывается, контуры обрываются слишком хаотично, но его глаза… эти бездонные яркие океаны слишком болезненно отзываются в юношеской груди. Олежа так и не получил ответа, ссылаясь на то, что Дима ещё не в состоянии говорить. Оно и видно: тот трясётся как листик в самый мощный ливень, скулит, как брошенный щенок холодной ночью. — Дима, я… — Д-да замолкни ты… - с горечью на языке прошептал Побрацкий, видя, как Олежа изменился в лице: явно расстроился после очередной грубости, хотя странно, ведь должен был давно привыкнуть. — Нет, я не замолчу. Я ни разу не видел твоих слёз… я ни разу не видел тебя таким. Я правда хочу помочь, не знаю как, но я… — Как же ты меня достал с этим, Олежа… Я неясно выразился? Мне не нужна твоя помощь! Дима срывается на крик, а Олежа мгновенно отстраняется, испуганно хлопая глазами. От рук Душнова, что до недавнего времени покоились на плечах, остался приятный холодок. Побрацкий утихает, чувствуя новую накатывающую волну слёз, которую точно не будет в силах удержать. Олежа лишь отводит голову в сторону, касаясь пальцами изгиба плеча и жалостливо сводит брови к переносице, жалея, что вмешался и сделал только хуже. Он немного отлетел от Димы в сторону, но тут же почувствовал, как его запястье накрыло тепло чужой ладони. Эта хватка… достаточно сильная. Был бы Олежа живым, он бы, возможно, пропищал что-то вроде: «ауч, Дима, больно!», но только удосужился наблюдать за тем, как Побрацкий тянет его тело к своему и прижимает до груди, обхватывая двумя руками ледяную талию и вжимаясь в прохладную ткань рубахи лицом. Слёзы вновь украсили щёки Димы, а его пальцы с бешеной силой вжались в рубашку на спине, стягиваясь в складки. — Прости, прости меня… - рыдая умолял Дмитрий, чувствуя, как от такой близости его сердце заколотилось быстрее. — Прошу, Олежа, не обижайся на меня. Я так устал, так устал от всего… так устал от людей, от их лжи, от их компании и лицемерия за спиной… За всё то время, что мы знакомы, я понял, что только ты искренне радовался моим маленьким успехам, только ты помогал мне без ожидания чего-то взамен, только ты спасал меня в трудных ситуациях и оказывал поддержку… Олежа буквально замер на месте после услышанных слов. На его щеках появился румянец, чуть темнее оттенка кожи, тёмно-синий, как васильки. Внутри всё перемешалось буквально за несколько секунд и расползлось по телу чем-то приятным и тёплым, а улыбка мелькнула на губах. — Олежа, ты не представляешь, как ты мне помог. Ты спас меня от плохих мыслей, протянул руку, когда я упал лицом в грязь… ты стал моим светом в кромешной тьме, Олежа… я не могу так больше. Не могу больше скрывать этих чувств, что кипят во мне. Я люблю тебя. Безумно люблю. Я понимаю, что я идиот, который обижал тебя, но это всё из вредности. Ты же знаешь меня, я никогда не хотел в действительности задеть тебя. Прости! Улыбка Душнова стала только шире от услышанного. Он так долго скрывался, так долго держал в секрете свои чувства, которые к его удивлению оказались ещё и взаимными, что радости его не было конца. Он положил ладонь на темные волосы Димы и тихо усмехнулся. Так они и просидели весь вечер: в объятиях, слезах и точном убеждении в том, что они друг друга любят. Искренне, сильно и точно навсегда. Даже если судьба решит их разлучить. — Я тоже люблю тебя, Дим.