ява голд и (не)сладкие губы

скейтборд гремит под ногами, дребезжит, пока несётся вперёд по поблёскивающему асфальту, изношенные подшипники вертятся всё быстрее и быстрее, помогая набрать скорость и нестись куда-то далеко-далеко. юношеское тело умело управляется с транспортом, ловко объезжая препятствия на пути, хотя как могло быть иначе после множества раз сбитых коленок и локтей, кучу использованных бинтов и пластырей и ещё с десяток баночек с перекисью водорода. феликс забавно морщит свой веснушчатый нос, когда преодолевает очередной квартал. на поворотах немного заносит из-за огромного чехла за спиной, в нем скрыта маленькая частичка подростковой души, позволяющая обретать свободу и чувствовать всё в ярких красках. гитара – подарок от почившего деда; мужчина всегда заботливо трепал за щёки и изучал энергетику точь в точь как инструмент сзади. ли летит под палящим солнцем летнего дня. в такую погоду хочется только объедаться мороженым и вечно находиться в тени, но для мальчишки есть кое-что посерьёзнее этого. это "кое-что" – вся оставшаяся часть души ликса, заполнившая его по самое горло, образующая в нём грузный комок. хотя чего ожидать, когда ты по уши втюрился в хван хёнджина, парня, по которому каждая девчонка сохнет, словно дольки яблока под солнцепёком. из яблок зимой приготовят до противного сладкий компот, смешав его с какими-то ещё ягодами, а высушенные сердца после окажутся самым вкусным обедом для хёнджина – парня с огромным эго и такой же огромной дыркой в сердце. ли мечтает залатать эту дырку собой подобно грязной тряпке откуда-то из кладовки, оторванной от старого постельного белья, прожженного арбузным филип морисом. замазать все это смело шпаклёвкой и подпереть собственной спиной, улыбаясь в лицо хвана и надеясь, что его не оставят. и феликсу кажется, что справляется он просто великолепно, потому что именно он знает дом, подъезд и квартиру, в которой живёт тот, от кого нет покоя даже во снах. знает окно, в которое нужно швырнуть кроссовком, чтобы услышать громкий мат и обзывательства, а после увидеть тёмную копну волос, обрамляющую строгое красное от гнева лицо . потому что только феликса горячо целуют, прижимая к сырому матрасу, который так и не удосужились нормально заправить перед появлением гостя в комнате, целуют так, что лёгкие горят от недостатка воздуха, будто через секунду и вдох сделать не выйдет, и юноша задохнётся под длинным худощавым телом. целуют так, что чужой язык чувствуется чуть ли не в собственной глотке, норовя, кажется, попасть в недры пацанской душенки и желая выдрать сладкое сердце, которое джин поглотит, как и все остальные. только феликса небрежно втрахивают в скрипучую древесину на балконе дома минхо, когда его мама и сёстры съебались к какой-то тётке, у которой помер третий муж, а сын решил, что это ахуенный повод нажраться дедушкиного самогона, смешав тот на спор с балтикой девяткой. они бухие до беспамятства, но ощущают всё так, словно чувства и эмоции помножили на сто, а потому хочется друг друга на молекулярном уровне: плевать где, плевать, что без гандона (хотя момент спорный, хван же всё ещё здесь), хочется по-подростковому неаккуратно, с лёгкой болью от грубых движений. ликс свешивается через открытое окно, сжимая одной рукой деревянную раму, из-за которой при каждом движении неприятно постукивает стекло об соседнее, а второй сжимает почти закончившуюся ашку со вкусом зелёного яблока, от которой блевать хочется не меньше, чем от пойла, упомянутого выше. уронить ту с восьмого этажа никак нельзя, потому что джисон за неё жопу порвёт похлеще бойфренда, она ведь куплена на и без того маленькую зарплату из мака. хван же потягивает свою несчастную яву голд, – от которой неприятный налёт остаётся языке и вкус поцелуя становится мерзковатым, – стряхивая пепел в стеклянную пепельницу с водой на дне; но на это так похуй, пока всё происходит здесь и сейчас, с ёбаным хван хёнджином. только феликсу позволенно позвонить в четыре утра в гребаной истерике и умолять приехать, потому что отец ломится в комнату к нему и сестре, обещая выбить всю гомосятину из сына, а дочери отвесить просто за то, что попала под горячую руку; плевать, что ей шесть, она все ещё верит, что мама их не бросила, что она просто самая важная фея, и никто не должен её знать, даже собственная семья. пускай так: это лучше, чем знать, что мать не выдержала постоянных побоев и убежала, оставив только записку с извинениями перед детьми, что она решила начать новую жизнь, куда не вписываются старые дети. и хёнджин наорёт, скажет, что ему похуй, и он не занимается решением чужих проблем, пока на заднем плане слышно, как он шуршит вещами, чтобы как можно скорее оказаться у нужной квартиры, старший примчится в чём попало лишь бы не в пижаме, наплевав на ёбаную грозу, громко хлопнув незапертой дверью, обращая всё внимание бухого урода на себя. только сестре феликса хван притащит все шоколадки, которые ему подарили на день всех влюблённых. оливия с щенячьим визгом станет его обнимать и обязательно покажет наполненный сладостями пакет старшему брату, приговаривая, что это "её парень джини подарил", вызывая только смех со стороны феликса, ведь как только малышка уютно уснёт в огромном для неё кресле, юноша сполна получит заслуженную любовь. только феликса любят. просто любят, без всяких условий и прочего, искренне, как бы сам хван не упирался. любит, блять, до разбитых костяшек после одной из ссор, до распухших от поцелуев и укусов губ, до расцветающих на самых открытых участках тела засосов. хван никогда не признает, что чувствует на самом деле, хотя чего от него ожидать. это ведь хван хёнджин — мудак, жрущий на обед высушенные сердца своих фанаток. хван хёнджин — парень с не просто заплаткой на сердце, а с собранным воедино, поле того, как идеальный кусочек его паззла оказался рядом со своими дурацкими чувствами.