вместе

Зависимость. За сколько может выработаться пагубная потребность? Скарамучча не уверен, но в условиях почти полной изоляции, кажется, всего за пару дней. Даже такая абсурдная, как кофеиновая. Вернее, кажется она абсурдной лишь потому, что выбора у него как такового и не было, а отвлечься хоть на что-то и любым способом хотелось безумно. Потому что физиономия белобрысого сожителя бесила, пугала и окунала в пучину отчаяния одновременно и ежедневно. Алые радужки преследовали его не только в реальности, но и в кошмарах разной степени гадкости. Хуже всего было просыпаться от того, что их обладатель обеспокоенно потряхивал Скарамуччу за плечи и осматривал искаженное ужасом лицо, хотя всего мгновением назад именно он и душил его в очередном кошмаре. Кофе казался спасением. Глупым и противным на вкус, но спасением. Причём даже универсальным, потому что у сожителя его отсутствие в спальне первое время даже не вызывало вопросов. Ему казалось, что Скар потихоньку начинает привыкать к совместной жизни. Закрываясь — на самом деле просто прикрывая не до конца дверь — на кухне, Скарамучча облегчённо выдыхал, чувствуя эфемерное одиночество. Он понимал, что к нему могут вторгнуться в любой момент, но даже так это было лучше, чем ничего. Скар открывал окно, высовывая свой нос на улицу, и медленно вдыхал морозный воздух, никак не ежась от пробирающего насквозь холода. Он ему нравился, потому что помогал забываться точно также, как и кофе. Который принимался готовить после того, как тревожные мысли наконец выветривались из его головы. Замерзшими и негнущимися пальцами он кликал на все необходимые кнопки, через несколько минут сжимая в ладонях обжигающую их жидкость. Сахар в кофе Скарамучча не добавлял принципиально. Противная горечь на языке помогала концентрироваться только на ней, хотя даже к этому он постепенно начинал привыкать. Прикрывая до этого распахнутое окно, — чтобы не заболеть окончательно и чтобы он не встревожился, прилипнув также окончательно, — Скар залезал на подоконник, подбирая под себя ноги. Внизу мельтешили размытые и разноцветные фигуры свободных людей, спешащих по своим делам. Может, кто-то из них желал поскорее оказаться в своём тёплом доме, а кто-то — увидеть любимого человека. Скарамучча завидовал им. Тихонечко так, пытаясь всеми немногочисленными силами задавить это чувство. Потому что засевшие надолго в голове мысли могли неосторожно сорваться с языка и закончиться чем-то не очень хорошим. Изо дня в день голые и серые ветки, будто тянущиеся к нему, никак не менялись. Не менялся и сам Скарамучча, просиживающий в одиночестве на кухне как можно больше времени. Мог бы — даже спал тут, на неудобных стульях, лишь бы не возвращаться в противно-тёплые объятия. Дни вроде бы сменялись один за другим, но чувство дня сурка всё равно не покидало его. Единственное, что изменилось — это количество выпитых в день кружек кофе. И всё из-за рефлексии, быстро перетекающей в нежелание возвращаться к некомфортному — скорее, пугающему — человеку, который, однако, всё равно рано или поздно забирал его с кухни, унося на руках и буквально не оставляя выбора. Однажды, привычно сидя на подоконнике и рассматривая медленно кружащие по ту сторону стекла снежинки в воздухе, Скарамучча задумался. Мысль о нём появилась совершенно неожиданно, свалившись как снег на голову и заставив натурально поёжиться от внезапно понизившейся температуры и атмосферы бегущих по спине мурашек. Его одержимость Скарамуччей… Как она появилась? С чего началась? С обычной, как у всех, симпатии и желания узнать человека поближе или же… Была ли его любовь хоть когда-то здоровой? Поморщившись, Скар застряс головой, отставляя подальше от себя кружку с недопитым и остывшим кофе. От мыслей о нём руки начинали дрожать, и Скарамучча пообещал себе больше никогда не возвращаться к этой теме. Было страшно стать таким же, как он. К хорошему, оказывается, довольно быстро привыкаешь. Возможно, то было влияние кофеина, в отсутствие которого его состояние ухудшилось в разы. Синдром отмены ощущался пыткой, погружавшей его в воспоминания о тех днях, когда он только попал в эту квартиру. Весь тот запылившийся и позабывшийся ужас накатил на него с новой, сбивающей с ног силой. А ещё Скарамучча поругался с ним. Вернее сказать, охринел от отсутствия кофемашины и любой смеси, хотя бы отдалённо напоминающей и содержащей в себе кофеин, что не выдержал и наорал на него. О, и это, конечно же, имело свои последствия. Видите ли, Скарамучча проводил слишком много времени вдали от него. А потому несчастная техника полетела прямиком из кухонного окна, откуда Скарамучча так любил рассматривать уличный пейзаж. И отсутствие кофеина в крови даже не казалось таким страшным, потому что с каждым днём становилось чуточку, но легче — он перешёл на крепкий чай, который, пока что, у него не забирали. Сильнее его пугало то, что контроль за ним в разы усилился. Теперь Скарамучча не оставался наедине ни на секунду. Он ходил за ним по пятам. Он решал, чем Скар займется и когда ляжет спать. Он стал лезть к нему намного чаще, игнорируя чужие крики, а в последствии и слёзы. Единственной возможностью остаться наедине стала ночь. Просыпаясь от жуткого кошмара, Скарамучча подрывался с кровати, бесшумно глотая слёзы. Тишина, которую прерывало лишь мерное и раздражающее сопение, не успокаивала, как раньше. От плодящихся мыслей болела голова. Поднявшись как можно тише и аккуратнее с кровати, Скар босиком дошёл до кухни, открыв окно. Ветер, ударивший в лицо и растрепавший волосы, был намного теплее, чем раньше. Приближалась весна. Крепко сжимая ладонями края подоконника, Скар плакал в тишине. И лишь Луна была свидетельницей его попыток дожить до момента, когда он сможет стать свободным.