Two daddies and Two babies

много времени назад Намджун сидит на красном бархатном диванчике и нервно сжимает стеклянную бутылку пива в руках, она вот-вот лопнет. Час. Грёбаный час он ждёт этого… Идиота? Как ещё можно сейчас назвать это создание, которое всегда строго-настрого запрещает опаздывать, стыдит за каждую секунду, но само при этом болтается пойми где?! Намджун уже не выдерживает. К нему несколько раз подходили его мальчики, интересовались, свободен ли он. С каким наслаждением он пошёл бы и оттрахал кого-нибудь из них, предварительно избив до состояния, когда разум практически отключается и с горячим, податливым телом можно делать всё, что вздумается. Было бы славно сейчас всем этим заняться. Но чудное существо запрещает ему, блять, проводить сессии в один день с ним. Как он там говорит? «Твоё сознание должно быть полностью в моих руках, хотя бы на двадцать четыре часа». И где эти маленькие, аккуратные ручки? Серьёзно, не видя их хозяина целиком, Намджун решил бы, что это кисти либо девчонки, либо ребёнка… Слишком нежные, утончённые для их сферы. Вообще, Чимин — достаточно забавный, если так подумать. Невысокий, худой, даже тощий. Намёка на мышцы нет, зато есть выступающие рёбра и острые ключицы. Когда младший подходит к нему сзади, Намджун всегда чувствует его кости. Он размышлял о том, что, возможно, у мелкого проблемы с питанием или вроде того, но это явно не его дело. Вообще всё это — не его. Зачем он снова согласился на сессию? Что ему это даёт? Что ему дают несколько часов в обществе юноши, который всегда неестественно спокоен, улыбается, не матерится, не применяет силу, не использует классические техники. Он вообще до жути странный. Вечный блестящий взгляд и слегка расширенные зрачки, плавные, текучие движения, бесконечная уверенность в себе. У Намджуна, конечно, были подозрения, что Чимин что-то употребляет. Но вроде нет. Он просто такой… Сам по себе. Странный. Где его, блять, носит?! Мужчина встаёт и идёт к бару. Барная стойка из тёмного, почти чёрного дерева тускло блестит в приглушённом янтарном свете. За ней высятся бесконечные ряды бутылок всевозможных форм и оттенков, от прозрачных до густо-тёмных. На диванчике чуть поодаль сидит ебанутая парочка, решившая засосаться прямо на глазах у изумлённой публики. И всё было бы замечательно, если бы саб не сидел прямо на члене дома. Конечно, на нём надета юбка, всё вроде бы прикрыто, ничего не видно, и никто совсем ни о чём не догадывается. Это же, естественно, не один из самых избитых приёмов «тайно» заняться сексом в людном месте. Интенсивные движения бёдрами — это, наверное, моральная поддержка, или вроде того. Конечно же не секс. Намджун раздражённо фыркает и заказывает себе ещё одну бутылку. Хочется чего-то покрепче, но совсем напиваться не стоит. Мало ли что с ним захочет провернуть эта звёздочка. Может, трахнуть пятидесятисантиметровым дилдо? Конечно, это не в его стиле, но мало ли что придёт в розоволосую хитрую головку. Если она вообще доберётся до него сегодня. Внутри уже зарождаются сомнения. Сессия длится всего полтора часа. А прошло уже больше часа с её формального «начала». — Ты чем занимаешься? — звучит нежный голос сзади, и Намджун вздрагивает от неожиданности, резко оборачиваясь. Явление Христа народу. Причём какое… Юноша одет в белый полупрозрачный топ, сквозь который просвечивает плоский животик, грудь, розовые соски, затвердевшие из-за струи кондиционера, бьющей прямо над ними. На ногах — свободные голубые брюки из струящейся атласной ткани, а на миниатюрных ступнях — розовые босоножки. Веки подведены светло-голубыми тенями и изящными стрелками, на пухлых губах мерцает розовый блеск. Острейшие ключицы выделяются, они будто светятся; эта феечка что ли блёсток на них сыпанула? На скулах такой же влажный блеск — какой-то хайлайтер или вроде того. Намджун не эксперт. Розовые волосы мило завиты в мягкие кудряшки, и в сочетании с невинным лицом Чимина это всё, конечно, выглядит… вызывающе. Эти брюки так сильно обтягивают его задн… — Я вопрос задал. Отвечай. Хватит на меня пялиться, Монстр, — спокойно произносит Чимин, складывая руки на груди. — Я обязан перед тобой отчитываться? Мы вроде не переходили в отношения «заботливая мамочка и маменькин сынок». Я взрослый человек. И могу делать вообще всё, что захочу. Я мог бы вообще не приходить сегодня и… — уверенно начинает Намджун, но с каждым словом безэмоциональный взгляд младшего давит всё сильнее, и голос становится всё тише, — И… Я… — мужчина запинается, с недоумением глядя на младшего, который начинает хихикать, прикрывая рот ладошкой. Юноша опирается на барную стойку, расслабленно рассматривая старшего, который выше его на голову, но сейчас тот будто уже мысленно стоит перед ним на коленях. Чимин облизывает губы и берётся за галстук Намджуна, притягивая его к себе, оставляя между их лицами считанные миллиметры. Он заглядывает в тёмные глаза старшего, находя в них вину. А Чимин даже ещё ничего сказать не успел. Какая прелесть. — Милый, я задал тебе вопрос, состоящий из трёх слов. А ты не ответил на него, и вместо этого начал нести какую-то чушь… У тебя нет температуры, м? — почти заботливо спрашивает Чимин и кладёт ладонь на лоб старшего, хмуря брови. — Ого, впервые не чувствую мозг у человека… — юноша говорит это, широко раскрыв глаза, и Намджун раздражённо выдыхает, пытаясь не ударить его или не сделать ещё чего похуже. — Я нёс не чушь, а… — Намджун пытается возразить, но младшему уже явно неинтересно, он отворачивается и мило щебечет о чём-то с барменом. Боже, дай сил. Или кто там… Намджун не уверен. Учитывая, какими вещами он занимался в церкви, просить о каком-либо сострадании — затея так себе… Мужчина не выдерживает и резко разворачивает младшего к себе. Тот смотрит на старшего, изогнув бровь. — У нас, блять, сессия идёт уже почти час двадцать! Ты опоздал на ёбаный час и пятнадцать минут! Ты не хочешь извиниться? Ты не знал, что нормальные… — Намджун по привычке хочет произнести «сабмиссивы», но запинается, — П… партнёры ценят время других и не опаздывают? — рычит он тоном, который безотказно действует на его мальчиков, заставляя их чуть ли не рыдать и стоять на коленях, вымаливая прощение. Но Чимину откровенно плевать. Он берёт напиток с бара, благодарит бармена и направляется за столик. Намджун тащится следом, подумывая о том, что нужно выйти покурить. Но, блять, у этой сучки непереносимость никотина. И нормального поведения. Второе выражено особенно сильно. Можно прямо тут диагноз ставить. — Берёзовый сок очень вкусный, ты знал? — внезапно произносит юноша, вырывая мужчину из тяжёлых мыслей. У него такой ласковый тембр голоса… А интонации обычно забавляют Намджуна. Или бесят. Он любит, когда люди говорят прямо. А по младшему сложно сказать, он будто вечно говорит с какой-то издёвкой, но в то же время очень искренне. Однако часто не по делу. И это вызывает смешанные чувства. С ним трудно вести диалог. Тебя будто всё время унижают. А Намджун уже недели две сидит с мыслью о том, что хочет унизить младшего. Он слишком… нежный, блять. Весь. Как цветок. Прекрасный цветок, растущий не там, где нужно. На асфальте, из трещины. Нужно вернуть его на место. Намджун знает таких доминантов, которые лишь пытаются притворяться, что им правда нравится. Что они кайфуют от унижения других. Намджун никогда не видел Чимина в возбуждённом состоянии. Вообще. И это так неправильно. Сессии обязаны приносить удовольствие обоим. А Чимин будто специально выдавливает из себя нечто похожее на «власть». По сути, он такой же маленький и милый мальчик, как остальные сабмиссивы здесь. Просто смелый. Или безрассудный. Часто эти два качества идут рука об руку. — Не пробовал. Ты что-нибудь скажешь насчёт своего опоздания? — раздражённо спрашивает Намджун, а младший пожимает плечами и пухлыми губами обхватывает трубочку, пьёт небольшими глотками, а затем поднимает взгляд на старшего. — Ты в прошлый раз не извинился за опоздание. Почему я должен? Ты говорил мне, что у тебя много дел в тот раз. У меня тоже много дел, — произносит Чимин и улыбается уголками губ, пока старший пытается не словить нервный срыв. — Мм, ты ещё и выпивал сегодня, хотя тебе нельзя этого делать в дни наших сессий. За это ты тоже не извинился. — Я опоздал на ёбаных десять минут! Десять! Ты видишь разницу между семьюдесятью пятью и десятью, а?! — взрывается Намджун, нервно сжимая кулаки. Больше всего бесит спокойствие младшего. Намджун бы, конечно, поинтересовался, на чём сидит это чудо, он бы тоже хотел такие успокоительные. Но видит бог, или кто там, блять, там что-то потяжелее… Юноша смеётся, прикрывая рот ладонью, а Намджуну хочется его ударить. — Ты забавный, когда злишься. Мило выглядит. И нет, разницы не вижу. Мне ценна каждая минута моей жизни. Ты мог бы извиниться, и я бы пришёл сегодня вовремя. Но ты в прошлый раз сказал, что я слишком придираюсь. Ты тоже теперь придираешься, Ким, — произносит юноша и переводит взгляд на рыбок в декоративном аквариуме. — Ты всё ещё можешь извиниться, и я извинюсь следом. Или пойдём сразу наверх, и я проведу сессию. Намджун резко встаёт и идёт к лестнице, не желая больше тратить время на болтовню. Младший расплачивается у бара, и взгляд Намджуна падает на округлые ягодицы Чимина, обтянутые тонким слоем ткани. Он встаёт на носочки, чтобы забрать сдачу, и Намджун тихо усмехается, находя это очаровательным. В штанах становится тесно. Блять. Намджун поправляет пиджак, чтобы не было сильно заметно, и поднимается по лестнице в комнату, где Чимин проводит большинство сессий. Юноша заходит следом и включает свет. Пол устилают разбросанные в художественном беспорядке подушки глубоких, насыщенных оттенков. В одном углу высится старинный тёмно-коричневый шкаф с искусной узорчатой резьбой, в другом — двуспальная кровать, застеленная зелёным ворсистым одеялом, удивительно напоминающим густую траву. Комната прибрана, вылизана до идеальной чистоты. Чимин любит порядок. Намджун заметил это ещё с их первого знакомства. По стенам вьются гирлянды из искусственных листьев, создавая причудливые тени, а на подоконнике выстроились в ряд горшки с живыми цветами. Комната почти пустая, аскетичная. Но пахнет в ней тем, что так любит юноша: лесом и утренней свежестью. — Садись, — кивает Чимин на подушку и направляется к шкафу, достаёт из кармана брюк маленький ключик и отпирает замок. Мужчина вздыхает и присаживается по-турецки. Он смотрит на часы. Если их сессия начинается лишь сейчас, дома он сегодня окажется на полтора часа позже… Но, в принципе, всё равно. Его там никто не ждёт, кроме бутылки соджу в холодильнике. Да и её уже не особо хочется после тех нескольких бутылок пива. Намджун чувствует странное, грызущее чувство внутри. Как там говорил младший? Совесть? Бред, конечно. Совести у таких людей, как Намджун, не бывает. Это прерогатива хороших. Милых. Добрых. Таких, как Чимин. Намджун не такой. И никогда не станет, как бы ни захотел. Слишком поздно. — Сядь прямо, — мягкий голос вырывает из размышлений, и Намджун выпрямляет спину. А затем в его голову приходит одна идея. Он слегка устал. Он чувствует некую зависимость от этих встреч. Он не любит быть зависимым. Это… плохо кончалось раньше. Нужно что-то менять. Нужно прекратить позволять этому милому мальчику управлять собой — это ненормально. Это почти против природы. Возможно, то, что сделает Намджун, безрассудно и отчасти подло, но он совершал много нехороших вещей. Ещё одна ничего не изменит. Он колеблется, но тут его снова выдёргивают из раздумий. — Наша сессия окончена. Увидимся через неделю, Джун, — спокойно говорит Чимин, роясь в шкафу, даже не обернувшись к старшему. — Что, блять? Я ждал тебя, сука, полтора часа! Торчал тут! Почему в прошлый раз мы провели полноценную сессию, а не на десять минут короче? Почему сейчас всё просто отменяется? А?! — Намджун закипает и не намерен вставать и уходить. — Я сказал, Намджун. Увидимся через неделю. Я понимаю, что ты расстроен, но у меня следующая сессия, и… — Чимин замирает, ощутив, как его рот накрывает большая ладонь, а второй рукой мужчина прижимает его к себе так, что твёрдый пах упирается в ягодицы юноши. — Да, ты прав, милый. Я прямо очень расстроен. Особенно тем, что тебя нормально никто не воспитывал, и ты решил поиграться в доминанта, — тихо и вкрадчиво произносит Намджун, резко разворачивает младшего и впечатывает его в стену. Он рассчитывает увидеть страх, но вместо этого Чимин спокойно смотрит на него, не улыбается, но при этом и не дрожит от ужаса. Выражение лица сейчас… пустое. Намджуну такое не нравится. Он любит видеть либо испуг, либо слёзы. А лучше — когда всё вместе. — Ты идиот, Джун, — роняет Чимин и пытается убрать его руки от себя. — Отпусти меня, либо пожалеешь. Очень сильно, — предупреждает юноша и жмурится, когда чувствует железную хватку на горле. Дышать становится тяжело, перед глазами всё расплывается туманом. Намджун усмехается, видя это, и чуть увеличивает нажим пальцев на хрупкую шею. Он хочет стереть этот вечный самоуверенный, высокомерный взгляд с лица младшего, и выходит весьма успешно. Спустя минуту он отпускает руку и не даёт Чимину упасть, пока тот судорожно пытается отдышаться. Он крепко держит его, а затем всё внутри сжимается, когда Чимин поднимает на него холодный, пронизывающий до костей взгляд. Мужчина отводит глаза, не желая туда смотреть. Неправильно подвергаться такому влиянию от подобного… милого создания. Должно быть наоборот. Он кладёт руку на ягодицу Чимина и сжимает её. Младший вздрагивает. Чувствительный. — Намджун, ты не насильник, — тихо произносит Чимин, оставляя попытки вырваться. — Чтобы ты там про себя ни думал — ты не такой. Твои сабы подписывают контракт. Но ты станешь насильником, если сейчас тронешь меня. У нас нет контракта. Я не хочу… — говорит он и зажмуривается от хлёсткой пощёчины. — Ты знаешь, сколько я всего не хотел в своей жизни? Может, я не хотел, чтобы мной командовал розоволосый сабмиссив. Может, я не хотел напрасно ждать его полтора часа. Может, я не хотел ждать каждой субботы, почти впадая в зависимость, потому что наши встречи — это самое приятное, что происходит со мной за неделю? Может, я не хотел всего этого, но из-за тебя, блять, я становлюсь мягким. Мне нельзя таким становиться. Я Монстр, Чимин. Не Джун. Я ломаю, подчиняю, трахаю, бью. Не наоборот, — рычит Намджун и видит, как по щеке младшего скатывается слеза, когда он подхватывает его на руки, а затем укладывает на кровать, заводя его руки за голову и придавливая всем своим весом. Обычно Намджун испытывает удовлетворение от чужих слёз, но сейчас сердце предательски сжимается. Он впервые за долгое время его чувствует. Оказывается, оно всё ещё бьётся. Сейчас — слишком быстро. Юноша больше не оказывает сопротивления, только смотрит куда-то в сторону. — У меня никогда нет цели сломать человека. Только починить. Помочь. Я помогаю тебе, Джун, а не ломаю. Тебе хочется приходить снова — потому что становится легче. Я не один из твоих мальчиков. Я никогда не позволю тебе унижать меня. Если ты меня сейчас изнасилуешь — больше меня не увидишь. Я девственник, Джун, — совсем тихо добавляет юноша, и старшего будто током прошибает от этих слов. — Я бы хотел провести свой первый раз с кем-то, кто будет вести себя как человек. Под звёздным небом, в лесу. С тем, кого я буду любить всем сердцем. Я не боюсь тебя сейчас. Я боюсь того, что ты не переживёшь последствия своих действий. Тебе хочется меня отыметь, я видел это с первой встречи. Многим хочется. Многие пытались. Ни у кого не вышло. Я не хочу, Намджун. Отпусти меня. Ты ведёшь себя сейчас как дикое животное. Животное. Животное. Животное. Это слово загорается алыми буквами в голове, и Намджуна кроет. Его так уже называл один человек. О, Чимин не представляет, что такое быть по-настоящему животным. Он разбрасывается словами, не осознавая их истинных значений, думая, что он здесь самый умный. Но Намджун уже не слышит, что он говорит дальше. Он хватает тонкую ткань топа и резко рвёт её, глядя прямо в холодные глаза младшего, сжимая челюсть и почти рыча. — Ты, блять, понятия не имеешь, о чём несёшь, — цедит он и переворачивает юношу на живот. Тот не сопротивляется, и это бесит Намджуна ещё больше. — Блять… — он на секунду прикрывает лицо рукой и тут же чувствует такой сокрушительный удар по голове, что мгновенно теряет сознание, рухнув на пол. Чимин присаживается на кровати и расстроенно смотрит на разорванный топ. Он сам расшивал его. Старался… Затем переводит взгляд на валяющегося внизу мужчину и тихо вздыхает. Намджун его огорчил. Честно говоря, Чимин ожидал чего-то подобного, но надеялся, что его самоконтроль чуть лучше, чем оказалось на деле. Начало весны, у мужчины обострение, по нему заметно. Оправдывает ли это его? Для Чимина — да. Он поднимается, садится рядом с Намджуном и легонько шлёпает его по щекам. Тот открывает глаза, полные такого всепоглощающего страха, что Чимин сам внутренне напрягается, хотя по его лицу этого не скажешь. Он редко может открыто выразить эмоции. И мало с кем. — Чимин, я… Прости меня, пожалуйста… — хрипло выдавливает Намджун, а младший складывает руки на груди и тяжело вздыхает. — Я не знаю, что произошло с головой, мне жаль… Чимин встаёт с кровати и расстроенно глядит на старшего. Тот выглядит жутко бледным. Непонятно, кто из них двоих сейчас напуган сильнее. Он мягко улыбается и произносит: — У меня почти нет недостатков, Джун. Но один всё же имеется. Я умею прощать конченых ублюдков. Так что тебе повезло. Но это лишь потому, что ты мне интересен. Пока что. Если ты будешь и дальше так себя вести — пойдёшь трахать своих сабмиссивов и сможешь делать это хоть всю ночь напролёт. Но не меня, — Чимин подходит ближе и присаживается перед старшим на корточки. — Не забывай пить свои таблетки и не запивай их алкоголем, это плохо кончается, — почти заботливо произносит юноша и проводит рукой по взмокшим волосам старшего. Намджун сглатывает и часто моргает, всё ещё пытаясь прийти в себя, но тут чувствует верёвку на запястьях и фокусирует взгляд на младшем, который усаживает его и садится сзади, затягивая крепкий узел. Затем ощущает ремень на своей шее и хмурится. Раньше Чимин не трогал его физически. Младший садится перед ним на один уровень и заглядывает в глаза, полные недоумения. — Ты совершил плохие поступки, Намджун. За такое наказывают. А в твоём понимании наказание — это что-то вот такое, — объясняет Чимин, как маленькому ребёнку, и резко тянет за ремень, затянутый наподобие ошейника, выбивая из лёгких весь воздух. Намджун заходится в кашле, и Чимин отпускает, проводя большим пальцем по его щеке. — Неприятно, да? Или неприятнее будет, если я скажу тебе, что ты вёл себя как животное? Дикое, в период размножения, думающее только о том, что необходимо кого-то трахнуть, чтобы выжить. Похоже на тебя. Ты постоянно так делаешь. Постоянно новые, хрупкие, жаждущие любви мальчики попадают к Монстру, а он их ломает, выгрызает душу и делает так больно, что они орут так, что их слышно из других комнат. Кричат, плачут… — говорит Чимин, а Намджун мотает головой. — Они соглашаются на это! И все старше восемнадцати, все подписывают контракт и… — ему не дают договорить. — Большинство из них — дети. Не делай вид, что не понимаешь, о чём я. Я не отрицаю, что есть мазохисты. Есть те, кому это искренне нравится. Но то, что делаешь ты… Наверное, процентам десяти это по душе, а остальные просто хотят любви, Джун. И нашли единственный выход в этом. Экстремальный БДСМ — он не для такого количества людей, с которыми ты состоишь в контрактных отношениях. Ты красивый. Безумно красивый. У тебя завораживающий голос, великолепное тело, ты приятно пахнешь и заботишься о них после всех тех ужасов, что творишь. Большинство приходят и терпят только ради финала, — говорит Чимин, отводя взгляд и слабо улыбаясь. — Многим нравится унижение — это факт. Но мало кому нравится, когда их бьют шокером или избивают до потери сознания. — Но это их проблемы! — вскрикивает Намджун, возмущённо глядя на Чимина. — Они могли бы найти отношения, жить себе спокойно и не приходить сюда! Я не единственный, блять, мужчина на земле! Я не виноват в том, что они творят… — Виноват в том, что игнорируешь стоп-слова. Что сам приглашаешь неопытных юных мальчиков. Виноват в том, что думаешь только о себе. Всегда. Намджун, ты никогда не думаешь ни о ком другом. Ты эгоист, причём законченный, — произносит чуть тише Чимин и, взяв опустившего голову мужчину за подбородок, заставляет смотреть себе в глаза. — Ты очень во многом виноват, но полагаешь, что это несущественно. А кому-то ты сломал жизнь. Мог сломать мне, если бы моя психика была слабее. Я мог бы больше никогда никому не доверять. Тебе я доверял. Ты подорвал моё доверие. Это скверно. Намджун чувствует, как вина изнутри поглощает его. Младший прав. Он никогда не думал о других. В приоритете — его собственная жизнь. Какое отношение к ней имеют посторонние? Намджун никого не подпускает настолько близко, чтобы назвать родным. Чтобы сопереживать. Чтобы любить. Он до крайности… одинокий человек, хотя каждый день вокруг него крутятся сотни людей. Слёзы предательски выступают на глазах, и Намджун смаргивает их, поджимая губы. — Прости меня, пожалуйста. Мне очень жаль, Чимин. Ты говоришь… правду, — мужчина тихо выдыхает. — Я всегда думаю о том, как будет лучше для меня. Я не хочу никого подпускать. Я боюсь, что меня предадут. Или сделаю это первым… — Почти всё можно простить, Джун, — почти ласково произносит Чимин и поглаживает его по волосам. — Я простил тебя, ты искренне попросил прощения. Почти всё можно исправить. Когда ты начал творить глупости сегодня, я испугался не того, что ты можешь сделать что-то со мной. А того, что я не смогу тебя простить. Я бы не хотел прощаться с тобой. Ты ублюдок, Монстр. Но внутри тебя живёт настоящий человек. Умный, справедливый, терпеливый и спокойный. Не дай Монстру захватить тебя целиком. Все видят только его сейчас. Тебя здесь считают последней сволочью, большинство доминантов. Они недовольно спрашивали меня, почему я с тобой вожусь, — юноша улыбнулся слабой улыбкой. — А я и сам не знаю. Мне кажется, с другим человеком, случись такое, он бы уже лежал в реанимации и без члена… Голос Чимина такой мелодичный, он говорит это настолько невозмутимым тоном, что внутри у мужчины всё леденеет. Это создание явно не шутит… Становится по-настоящему жутко. Намджун уплывает в свои мысли, но тут его резко вырывают обратно. Он чувствует мягкие губы на своих. Сердце замирает. Намджун отвечает на поцелуй, когда младший обвивает его шею руками и всем телом прижимается к старшему. Это ощущается так странно… Такой невинный, трепетный поцелуй, что Намджун чувствует, будто внутри, в самом сердце, распускаются цветы. Блять, план его больного рассудка был таков: после того, что сделает Намджун, Чимин его возненавидит, оттолкнёт, их встречи закончатся, и зависимость исчезнет. Но у кого из них больное сознание, учитывая то, что происходит сейчас, — это большой вопрос… Через минуту Чимин отстраняется, и по его щекам текут слёзы. Намджун в шоке смотрит на это; он впервые видит такие яркие, настоящие эмоции на лице младшего. Словно тот стал… живее. Холодная, невозмутимая маска пала, обнажив подлинные чувства. Юноша качает головой, глядя в пол, и тихо произносит: — Будь человеком, Намджун. В тебя никто не верит, и ты думаешь, что быть ублюдком — лучшая стратегия. Никто не обидит, не заденет. Ты ни к кому не привязан. Любишь лишь себя. Я хочу просто, чтобы ты знал… Я верю в тебя. Верю, что ты можешь любить. Твой мозг работает иначе, но не позволяй ему управлять тобой. Когда-нибудь я разучусь прощать. А пока что — тебе повезло, — говорит Чимин, встаёт с пола, развязывает руки Джуна и вытирает глаза руками. Он подходит к выходу из комнаты и оборачивается в последний раз. — Я бы не отдал свой первый поцелуй плохому человеку, Джун, — бросает юноша и выходит, хлопнув дверью. Намджун смотрит на дверь и думает о том, что этот поцелуй был приятнее, чем весь секс за последний год. Сердце всё ещё бьётся где-то в горле. Он не понимает логику поведения младшего. Тот слишком странный для этого мира. Кто-то говорил, что Чимин — идеальный человек, но это не так. Будь он идеальным, послал бы Намджуна куда подальше, наорал бы, пожаловался, рассказал всем, какая тот мразота… А он решил лишь поцеловать. И сказать, что Намджун — человек. Сказать то, что ему не говорил никто и никогда. То, во что он сам перестал верить. Чимин никогда не врал Намджуну. Почти. Лишь поневоле. И в этот раз он сказал неправду. Он не разучится прощать.