Хранитель Севера

Ваше Превосходительство, пишет Вам Ваш верный слуга и подданный! Освоение севера — дело пусть и благодарное, но непростое. Пять лет назад, как Вам известно, мы проложили тракт через горы и основали на перевале заставу. К сожалению, горные дикари так часто разоряли придорожные поселения, караваны и форпосты, и были, Ваша милость, столь непримиримы в своей звериной жестокости, что тракт не представляется возможным регулярно использовать. Несомненно, храбрость Ваших верных слуг оставила нам возможность проводить по тракту особо важные грузы и людей, но постоянное его использование решительно невозможно. Спустя год, Ваш верный подданный, Каэтан Всадник, сын Тристана Лантаузского, начал прокладывать тракт через лес к западу от гор. Его храбрые начинания, тем не менее, встретили упорное сопротивление обитателей леса, не имеющих ни короля, ни закона, и имеющих при этом наглость считать лес и окружающие его земли своей вотчиной, и потому отказывающихся пропускать через него кого-либо. Иных путей к побережью ни найти, ни проложить не представляется возможным, а потому мудрым людям этого края видится необходимым окончательно подчинить себе непокорных жителей леса, равно как и гор, чтобы Ваши подданные обрели свободу ходить по этой земле без страха и не спрашивая ни у кого разрешения. По этой причине просим Вас, Ваша Светлость, прислать еще несколько сотен солдат и Вам угодное количество крон на восстановление утраченных и возведение новых форпостов под началом Его Превосходительства Каэтана Всадника и господина Берси Лодочника. p.s. Также по Вашей просьбе сообщаем, что Его Превосходительство Каэтан Всадник проявляет себя как истовый и благонадежный служитель Яусса и престола, в то время как относительно Берси Лодочника возникают сомнения. Мало того, что сам он, по слухам, до сих пор практикует языческие обряды, он также оказался неспособен крепко удержать вверенную Вашей Светлостью ему власть. Его тетка, Агнесс, жена Бьорна, дочь Грима, отказывается исполнять Ваши, ровно как и его приказы, в то время как Арнульф, сын Ульфа, сына Грима, недоплачивает деньги «вольных городов» в казну, планируя женитьбы своих брата и сестры на горских вождях. Положение Берси объясняется не столько изменой, сколько недостатком качеств, коими должен обладать правитель. Посему, коли Вы сочтете должным, родственников Берси необходимо обвинить в измене, а владения самого Берси уменьшить до одного города, вверив освободившуюся территорию более благонадежным и способным наместникам, в том числе, если Вы пожелаете, и Каэтану Всаднику.

Искренне Ваш, Маблунг из Ворхуса.

Письмо книжника Маблунга, столь уповающего на явление в Белый Порт инквизиции, на великокняжеские деньги и любые иные способы улучшение благосостояния и, в общем и целом, существование книжника, отправилось по тракту с первым же кораблем. Едва ли оно смогло бы достичь центра союза княжеств в скором времени — ранее доступный и близкий, теперь город Ворхус едва ли мог быть достигнут в течение ближайших пары месяцев. Не то, чтобы сам Маблунг, кутающийся в обноски и занимающий себя от безделья составлением географического трактата, помнил те времена — сам он родился уже после начала Долгой Зимы. Никто не знал, за что Четырехликий, Четыреединый Бог Яусс покарал этот грешный мир — иногда и сам Маблунг готов был поверить в то, что никакая это не кара, а просто… Происшествие? Большое изменение, резкое похолодание, заставившее князей и их подданных продвигаться дальше на север в поисках дичи и пушнины, осваивая и покоряя те земли, что раньше принадлежали оркам, спешно развивая хоть какое-то хозяйство. В правление деда Великого князя Ярвика княжеству принадлежал лишь Белый Порт, самая северная точка нанесенного книжниками на карты мира, но с наступлением холодов начали открываться и новые пути, тем более, что Порт, ранее доступный любому смельчаку с достаточно ладным судном, теперь большую часть года проводил в ледяных оковах. Теперь же владения расширились — заключенный около тридцати лет назад с нынешним князем Севера договор позволил включить в состав Союза столь значительную территорию, что до Порта стало возможным проложить тракт. И было бы чудесно, не останься этот план скорее несбыточной грезой — ведь в действительности и Маблунг, и многие другие поборники Яусса и княжеского закона так и остались ни с чем, будучи едва ли не запертыми в худых деревянных стенах Порта. Все эти мысли роились в голове Маблунга, с трудом пытающегося уснуть в эту лунную ночь — немало его беспокоил тот объем сведений, что придется весьма аккуратно сообщать ожидаемым в скором времени инквизиторам Белого Пера. Ему было сложно сформулировать что-то конкретное о почитаемых местными духах и поганых богах — слишком много племен остроухих шныряло в окрестностях порта, а орочьи байки тем паче — каждая имеет по меньшей мере пяток вариаций. Он был совершенно убежден в том, что пересказ даже сколько-то точной информации подвел бы его под трибунал, а потому следовало умолчать о сущности всех богов, божков и идолищ, капищах и совершаемых даже в пригороде порта жертвоприношениях. Даже приезжие слишком много видели и слышали, постепенно втягиваясь в, как казалось Маблунгу, весьма естественный способ противостоять пережитому — включении в местную культуру, ведь как-то же все северяне живут в этих недобрых местах? *** — Да не кунья то шкурка, зырь, белка — кто положил? Мозолистая орочья рука с невиданной для такой махины ловкостью извлекла неугодную шкурку из кипы, бросив на середину широкого соснового стола. За ним устроились на видавших виды табуретах еще двое таких же северян — типичных представителей своего народа, идеальных «смесков», разглядывая которых, любой южанин углядел бы и эльфийские, и орочьи черты, в то время как каждый из них с высокой вероятностью себя назвал бы человеком. Выделялся из них орк немалых габаритов, сидящий во главе стола и занятый финальным подсчетом шкурок — по преимуществу соболиных и куньих. — Кто, спрашиваю? — рявкнул он, по очереди зыркнув на обоих соседей. — Да обжулили поди — вопросы к этому, мелкому — как его? — лениво и будто бы даже насмешливо протянул один из них, рыжебородый и облаченный в потертую кожаную броню. Смотрелся он в ней до того аутентично — диво! — будто и не носил никогда иного облачения. — Слышь, плевать мне, а ты, — орочий палец уперся во второго, более молодого и с виду куда как более покладистого, — эй, Эйнар, оглох? Че случилось-то? — Как будто я эту дань собирал! — мгновенно всполошился тот, на секунду поднимая глаза от пергамена, — только и делаем, что пререкаемся, кончай уже и давай считать — ну белка и белка, хоть что собрали с Норвика, и то диво. Эйнар макнул перо в чернильницу, вот только едва успел занести его над бумагой, как уронил кляксу, вздрогнув от натужного скрипа табурета по полу — и уже через пару секунд обширная орочья фигура возвышалась над ним. — Янкар, ну ты, ээ… Не кипятись — сейчас… Ну, узнаем, всех приведем, — Эйнар-писарь поднял обе руки, все еще зажимая в одной перо, — будто собрался сдаваться товарищу. — Ты у меня допрыгаешься. Эйнар коротко кивнул. — Слышь, прям допрыгаешься. Битый час с этим дерьмом сидим, тебе легко болтать, не с тебя спросят. А его, — не сводя взгляда из-под густых, нависших бровей, Янкар махнул рукой в сторону рыжебородого мужика, — его Берси вообще-то из портовой темницы вытащил. И всех, сука, здесь присутствующих, один ты, сука, искатель приключений выискался — считать-писать, видите ли, выучили его. Так что дуй давай, выясняй, пока южане по наши души своего Всадника-собачку не прислали. Оторопевший писарь чуть ли не бросил письменные принадлежности, и, единожды едва ли не споткнувшись, покинул освещаемую лучинами комнату. — Дуй давай, дуй! — рявкнул под звук захлопывающейся двери Янкар, а после — кивнул оставшемуся горе-счетоводу, — ну че? — Иногда мне кажется, что ты скоро ему шею свернешь — сделался великим истребителем эльфов, своих и чужих? Та-ак, двадцать семь соболей и пятнадцать куничек со двора Форньота… Тож ты собирал или кто из твоих налетчиков? Все вон по десяточку отдают, а тут аж все двадцать шесть! Янкар рухнул на обиженно скрипнувший табурет и потер усталые глаза. — Двадцать две, дурень. И не больший он эльф, чем ты — разве что образованный шибко выискался, языкастый. Такому бы в городе сидеть и казну пересчитывать — нет, выискался доблестный воитель. Меча в руках не удержит нормального — все с луком, да с луком, но хоть псы его любят — дело. Давай дальше считать, кто там на очереди?.. А бумагу мне отдай, ща поглядим, сколько там с потолку циферек. Рыжебородый усмехнулся, но бумагу отдал, притягивая к себе уже пересчитанную дань, в то время как Янкар забрал себе его часть, внимательно пересчитывая и сортируя — соболя к соболям, кунички к куничкам, а белки… А белок выкинуть бы к Яуссовой матери и всем плоскогорным предкам вместе с речными мороками — но нет же, попадаются! И в каком соотношении менять ему местную, северную и мохнатую беличью валюту на кроны? Со шкурками покрасивше — теми же соболями — все понятно, а белки… Как бы не попасться и не выставить ярла Берси в не лучшем свете. Вся их дружина переживала не лучшие времени — а Янкар застал и другие, те, когда еще молодой ярл сдуру присягнул Великому Князю. Самому Янкару тогда было нечего сказать — совсем юнцом он стал служить своему ныне названному брату, но еще тогда знал, что нечего перед южанами пресмыкаться. Вечно они наседали со своими порядками — то деньги местные им не по вкусу приходились, то внезапно заезжие князьки начинали носы морщить, видите ли, коняшки им северные не по вкусу, блюда, женщины, погода, необходимость мириться с многовековыми традициями. Вон, даже потребовали, чтоб ярл Берси взял и начал князем зваться! Будто можно врожденное качество сменить на какой-то там титул! Ну, на бумажке можно — взял, каракулю свою поставил, и гуляй свободно, а по факту остаешься собой — ярлом, которым родился ты, как и любой мужчина твоего рода. Так и с праздниками и верой — ну, есть у них свой то ли божок, то ли четыре штуки — поняли, вот только отчего думать, что никаких других нет? Янкар не глупец, он знал, что иногда положение могла спасти одна удачная жертва или заговор — развеять тревоги и задобрить чужого покровителя, чтоб все темное расступилось и дало, скажем, по болоту пройти. Или в засаду сесть так, чтоб не нашел никто — примеров много, да вот только как об этом рассказать-то этим грамотным тугодумам, что пришли на север со своими тонконогими лошадьми и бесконечными предрассудками? Одна из освещавших и без того темную комнату лучин погасла. В комнате не было окон, но Янкар готов был клясться, что было далеко за полночь. — Все, Хрейн, дружище, сворачиваемся. Проживут они еще день без дани — не сдохнут. — А этот че? — едва различимые в такой темени губы рыжего тронула извечна то ли улыбка, то ли ухмылка, но Янкар готов был поклясться, что тот, как и обычно, совсем не против закончить работу пораньше и завалиться дрыхнуть. Да он и днем был не прочь — но человеком был честный, а потому работу выполнял всегда на совесть, только пререкался. — Бегает до сих пор поди — пусть бегает, ему не вредно. А мы дрыхнуть, Берси все равно еще не вернулся. — Че, опять с княжной договоры ночные? Хрейн, судя по голосу, успел повеселеть, вот только последние слова он договорил уже не так уверенно, разглядел своим эльфийским взором фирменный взгляд ближайшего соратника Берси. — Я че-то не так ляпнул, ну, брат… — Молчал бы ты об этом! Ладно, бывай. Янкар поднялся с табурета, затушил, уходя, вторую лучину. Коридоры заставы, временного пристанища дружины все еще казались запутанными, но вышел к бойницам он не по ошибке, а вполне осознанно — требовалось поразмыслить, ведь если сведения о возможном союзе начали доходить до таких честных пьяниц как Хрейн, то в скором времени они достигнут и любопытных ушей южных таверн. А тогда им несдобровать. «Ну и где тебя черти носят, Берси?» — подумал он, глядя на ведущую к заставе дорогу, будто надеясь увидеть одинокого всадника. Но нет, едва ли ярл двинется ночью — по крайней мере в том случае, если все пройдет успешно.