Кот.

             

— — -

                    Сонхун жмёт к голове камышовые уши от громкого крика и морщится, опуская в асфальт взгляд. Он стоит в окружении друзей, не позволяющих ему вмешаться, и всё, что может сделать — нервно махать хвостом, ударяя каждый раз по ногам то Чонсона, то Сону, кольцом вставших возле него.       — Да он же просто помойный кот! — кричит их одноклассник, указывая пальцем на дрогнувшие от подобного звания уши.       — Это мой кот, — рычит не по-человечески Чонвон, скидывая на землю рюкзак и сжимая пальцы в кулаки. — А ты сейчас о своих словах пожалеешь. Сонхун жмурится, не выдерживая и отворачивая голову, как только младший замахивается. И дело не в том, что он слабый и не может за себя постоять. Дело не в том, что Чонвон хулиган, любящий драки. Всё куда прозаичнее. Сонхун просто рос в семье, где его учили любить и принимать всех. Пытаться понять и уважать, «примерить на себя чужую шкуру», чтобы не осуждать по чём зря. Только вот проблема в том, что Сонхун этому с детства был обучен, а всякие идиоты, с которыми ему приходилось учиться и сталкиваться изо дня в день, — вероятно росли в клетке. Как самые дикие звери.       — Ребята, — пробует Сонхун. Но Сону лишь плотнее сжимает челюсти и пальцы на его предплечьях, поднимая подбородок и одним только жёстким взглядом поддерживая друга, вступившего во вполне равный бой. Хотя могли бы отловить засранца втроём и надрать задницу, чтобы даже дышать в их сторону боялся. Драки — это насилие и плохо, учили мама с папой, с тяжёлым вздохом вспоминает Сонхун, косясь в сторону на Чонвона, у которого уже волосы гнездом. Жизнь же показывает, что без этого, порой, никак. Потому что, если у обычных людей — есть разные языки, которые можно выучить, чтобы понять друг друга, у таких вот «зверей» только язык кулаков и естественный отбор с показателем «кто сильней». Отстоишь свою точку зрения и уронишь ниц, вцепляясь зубами в горло, — победил и прав. И нет у придурков никаких словесных доказательств, кроме количества ран на теле и проигрышей прилюдных. Сонхун вздрагивает, слыша, как валится тело одноклассника, а из-под клубка дерущихся уже пыль летит. Никто их не разнимает. Кто хотел бы — боится запомненным быть и получить после от обиды. Кто не хотел бы — давно ушёл, насвистывая себе под нос. А ещё, просто правила такие, они одни на всех. И на людей и на зверей — отстоять свою территорию кулаками куда очевиднее, чем пустословием.       — Он же его до больницы доведёт, — снова бормочет, кривясь от мелькнувшей на руках крови Сонхун. Чонсон на это лишь мотает головой, цыкая языком и сужая глаза, пристальнее следя за другом.       — Чонвон знает, куда бить не нужно. И вообще, это давно пора было сделать. Сонхун думает, что давно пора было перевестись в другую школу. Или, на крайний случай, пожаловаться директору. Решать же дела нужно по закону и миром… Он отворачивается, вбиваясь лбом в плечо Сону и совсем прижимая к голове уши, как только слышит жалобное:       — Пусти. Чонвон знает, куда бить не нужно. Потому, что Чонвон ходит на борьбу уже много лет и мало кто это знает. Потому, что Чонвону, как и им всем, не нужны проблемы — ему нужно лишь показать, наконец, одному невоспитанному засранцу, что у каждого есть границы. И терпение. Которое у Чонвона, спустя несколько месяцев лопнуло. И нет, дело снова не в том, что Сонхун слабый и не может себя защитить. И даже не в том, что Чонвону мало тренировок и вот он теперь такой молодец оттачивает приёмы на одноклассниках. Нет. Дело всё ещё в том, что Сонхуна растили с упором на принятие и понимание. Когда как мир этот сплошь состоит из борьбы за собственное выживание. Во всём. И нельзя совать ромашки в дуло пистолета перед твоим лицом, думая, что пули, дробящие твои черепные кости, этим можно хоть как-то остановить.       — Был бы я такой, как ты, — поднимается Чонвон, сплёвывая показательно рядом с одноклассником, — зубы бы тебе выбил за всё то, что ты мёл это время. И руки бы сломал за каждую подлянку. Чонсон ещё раз качает недовольно головой. Сонхун знает, что он бы за Сону — всё же чего-нибудь да сломал. Пусть бы даже поплатился исправительными. Но это просто Чонсон такой. Он в нравоучения и внезапные перемены в людях после показательной порки и снисхождения — не верит. Он из тех, кто после такого боится повернуться спиной и получить в неё от полудохлого дурака нож. Поэтому убеждается до последнего, несёт наказание, но чувствует себя отмщённым прекрасно. Как и Сону, если в перепалки приходится вступать вдруг ему. Сонхун Чонвона как раз за эту черту и любит больше всего. Любил бы, правда, ещё сильнее, не ввязывайся Чонвон в подобное вовсе. Но Чонвон умел остановиться вовремя. Показать наглядно, что мог бы вытряхнуть жалкую душонку из глупого тела, но не опустится до такого, хватит и тех тумаков, что уже есть. Чонсон на это всегда закатывал глаза, скептично качал головой и бормотал что-то про то, что их почему-то не жалели и травить пытались до последнего, пока они не показывали в ответ зубы. Но к Чонвону после такого, удивительно, но никто не подходил. Но то были кафе, улицы, торговые центры. В школе Чонвон честь и достоинство Сонхуна отстаивать решил впервые.       — Изви…       — Не нужно, — обрывает одноклассника Чонвон, подбирая свой рюкзак и прикладываясь тыльной стороной к губе. Цыкает. Успел подбить. — Твои извинения никому даром не сдались. Научись лучше вести себя нормально. Сонхун знает прекрасно, что к нему больше не подойдут, но знает также ещё один закон этих диких зверей: от него отстанут, но к более слабым пойдут, чтобы после прилюдной порки самоутвердиться за счёт хоть кого-нибудь. Как пытались некогда за его. Сонхун в глубине души злится, что принятию и пониманию учили в детстве только его. Руки Чонсона и Сону исчезают с него, когда Чонвон уверенно подходит ближе, шмыгая носом и закидывая на плечо рюкзак. Он молча забирает из протянутой Сону пачки салфеток сразу две, оборачивая их вокруг подбитых костяшек, и только после протягивая ладонь Сонхуну.       — Идём домой, хён?       — Тебе нужен лёд, — сокрушённо вздыхает Сонхун, мягко подхватывая руку младшего и проходясь большим пальцем поверх замотанных костяшек.       — Дома целая морозилка, — пытается усмехнуться Чонвон, но шипит от неприятной рези в нижней губе. Чонсон хмыкает, несильно хлопая его по спине.       — Ты долго держался.       — Это не смешно, Сон-а, — хмурится Сонхун, встревоженно дёргая ушами, едва только позади слышится шорох одноклассника, поднимающегося с земли; понижает голос. — Он ведь может отомстить позже.       — И вот поэтому, — тычет пальцем Чонсон в сторону, — я никогда не жалею их.       — Зато каждый раз мне приходится встречать тебя с исправительных, герой, — фырчит Сону, закатывая глаза и подбираясь под руку Чонсона.       — Ты и сам не лучше.       — И всё же, я думаю…       — Ты несколько месяцев думал, хён, — ведёт плечом Чонвон. — Когда-то это всё должно было кончиться. Сколько бы ты ещё менял ящики? Они так все скоро бы рыбой пропахли. Сонхун морщится моментально, вспоминая каждый понедельник, когда в своём ящике находил скелет тухлой рыбы, пропитавшей своим запахом даже тонкий металл.       — Но это не метод.       — В нормальном обществе — нет, — сияет ямочками от широкой улыбки Чонвон, игнорируя боль в разбитой губе. — Но мы не в нём. Сонхун вздыхает тяжко вновь, но перехватывает осторожно Чонвона за шею, прижимая к себе и целуя всклокоченную макушку. Чувствуя крепкую хватку объятий под рёбрами и притираясь к тёмным волосам щекой, выпуская из грудной клетки всё ещё взволнованное и сбивчивое, но громкое благодарное урчание.       — Тебе не следовало, — бормочет он, ещё раз целуя голову младшего, — но спасибо, Чонвон.       — За что? — прыскает смешком и горячим воздухом тот в его шею, под воротом рубашки. — Я просто защищал то, что мне дорого. И дело всё ещё не в том, что Сонхун не смог бы их с Чонвоном защитить тоже. И даже не в том, что Чонвон не умеет выражать защиту словесно. Просто общество вокруг них, увы, не знает более простого понимания и принятия, кроме тумаков.       — Нужно поторопиться домой, пока кровь на твоей губе не засохла, — отстраняется нехотя Сонхун, почти прекращая урчать. — Потом будет больнее, ты же знаешь.       — А ты поцелуешь потом, где будет болеть? — лукаво улыбается Чонвон, совсем по-кошачьи, перенявший от старшего некоторые повадки. И сказать бы сейчас: «да, если обещаешь больше не ввязываться.» Или: «да, если не будешь больше так нас защищать.» Но Сонхун просто кивает, прижимаясь тёплыми губами к расползающемуся по переносице младшего синяку. Качает головой, напоследок горестно вздыхая опять, и обхватывает широкие плечи рукой, чтобы прижать Чонвона к себе, поворачивая в сторону дома.       — Конечно, — выдыхает он, улыбаясь уголками губ. Потому, что это то, как от боли в последствии может защитить Чонвона он. Любовью.