Закрыто

— Проходи, Лео, — говорит ему Карл, и это совсем не тот голос, которым приглашают гостей. За все годы к нему наверняка приходило множество нежданных визитеров, и даже к ним он обращался более ласково. С другой стороны, вместе взятые, все они выпили у него меньше крови, чем родной сын. Лео хочется послать все к чертям и хлопнуть дверью, но он проходит, оставляя на дорогих коврах грязные следы. Он старается, чтобы они казались как можно заметней. Маркус следит за каждым его движением, готовый немедленно выставить вон, стоит Карлу сказать хотя бы одно слово — но Карл молчит и ждет, пока заговорит Лео. У Лео была чертовски хорошая идея о том, что ему следует сказать, в какой последовательности с какой интонацией, но все тщательно продуманные заготовки потерялись куда-то, едва он переступил порог отцовского дома; и он растерянно молчит, и это молчание не прибавляет ему очков в чужих осуждающих глазах. — Я… — он прочищает горло и начинает заново: — Я хотел… — Я не дам тебе денег, Лео, — голос Карла сухой и безжалостный. Наверное, его можно понять. Он достаточно пытался быть терпеливым и понимающим. Достаточно ли? Здесь нет никакой шкалы, по которой ему можно выставить отметку. Карл слишком стар для того, чтобы получать отметки за старания. Стар и устал от жизни, от своего сына. — Я пришел не за этим, — говорит он почти возмущенно и одновременно знает, что смешон в своем искреннем негодовании, ведь сколько уже было раз, когда он спешно выдумывал иную нелепую причину своего визита, а одновременно думал, не украсть ли очередную картину или одну из дорогих безделушек, коих у Карла сотни. Все они давно и хорошо знакомы с его уловками. Лео едва ли имеет хоть малейший шанс доказать, что в этот раз все иначе. Он и сам не до конца уверен в том, что в этот раз все иначе, что все не закончится позорным побегом с позолоченной вазой под мышкой. Он уже не в первый раз оказывается здесь, убежденный, что может начать все с чистого листа, но раз за разом все шло совсем не так, как он представлял. На всякий случай он встает посередине комнаты, чтобы оказаться как можно дальше от дорогой утвари. — Я хотел сказать… — у него пересыхает в горле — от волнения, но Карл наверняка считает, что от ломки. — Отец, можно убрать его отсюда?.. — он имеет в виду Маркуса, который все это время не сводит с него глаз, черт бы его побрал. Ведь Лео вот-вот признается, что он в отчаянии. Что ему больно и что он хочет все закончить. Что он хочет все изменить, но понятия не имеет, как. Что ему нужна помощь так сильно, что ему даже почти не стыдно просить ее после всего, что он сделал. Но произносить это все перед Маркусом? Новым сыном Карла, которого тот взял под свое крыло? И дело вовсе не в том, что Лео считает того тупой послушной железякой, хоть именно так он и говорит. Дело в том, что, совсем напротив, Маркус кажется ему подозрительно настоящим, еще одним человеком, перед которым слишком тяжело открыться в страхе осуждения. Но Карл не знает ничего из этого. И поэтому произносит: — Нет. Маркус останется здесь. Сообщи все, что считаешь нужным, при нем. Конечно, этого стоило ожидать. «Сообщи» — как по-деловому все это звучит! — Что ж, я… Я подумал… — все его красноречие, просыпающееся при необходимости заполучить очередную дозу, вдруг улетучивается куда-то; во рту пересыхает и почему-то становится очень жарко. Он рассеянно стягивает с себя куртку и немедленно понимает, что это ошибка, но уже ничего не исправить. — Что это у тебя там? — спрашивает Карл, очевидно, имея в виду бинты, криво намотанные вдоль его предплечий. Лео хватается за них, судорожно теребит пальцами, потому что это не то, как он хотел открыться. Это не то, к чему он хотел бы привлечь внимание сейчас. Еще слишком рано, не то место, и не то время, и… — Мне надоело, Лео! — голос Карла грохочет, неожиданно сильный, отдаваясь в каждом уголке его большого дома. — Мне надоело, что ты приходишь сюда, едва соображающий от всякого дерьма в твоей голове! Что это? Мне казалось, пускать разную дрянь по вене было модно во времена моей молодости, а вы сейчас все больше только вдыхаете свой проклятый красный лед! — Что ты… ты думаешь, я кололся?! — Лео и в самом деле удивлен. Это совсем не то, чего он ожидал. К тому же, Карл прав — в их мире больше не пользуются шприцами, чтобы забыться, все это прошлый век. Он даже готов пошутить про это, но очень скоро ему становится не до шуток, потому что Карл зол, по-настоящему разъярен, и, кажется, торжественного примирения сегодня не выйдет. — Покажи, — приказывает он, и Лео мотает головой, уже готовясь отступить, и тогда Карл окончательно выходит из себя: — Маркус, будь так любезен, помоги ему. — Ну уж нет, — и зачем только ему обязательно понадобилось видеть? Но Маркус уже заламывает ему руку, и это очень больно; так что у Лео едва ли слезы не проступают на глазах, но вырваться из хватки чертового андроида никак не выходит. Тот деловито удерживает его за запястье и второй рукой ловко разматывает криво намотанное полотно, а потом неожиданно отпускает, отступает на шаг и смотрит на Карла. Что ж, даже андроиду ясно: это немного не то, что они оба ожидали увидеть. Потому что в сгибе локтя Лео нет дыр и синяков от уколов, только длинные поперечные и продольные рубцы, еще свежие, подтекающие кровью и сукровицей. — Что это… у тебя там? — упавшим голосом спрашивает Карл, и Лео смутно удивляется тому, как по-разному могут звучать ровно одни и те же обращенные к нему слова. Он поднимает с пола упавшую куртку и натягивает на себя. Обнаженные раны неприятно жгут, когда он протискивается в рукава. — Ничего, — только и говорит он. — Я пойду, — и в самом деле уходит, он идет к двери так долго, как это возможно; он даже не против, чтобы Маркус по приказу Карла бросился на него и повалил; честное слово, он даже не стал бы особенно сопротивляться. Но Карл все молчит, и Маркус не двигается с места, глядя ему вслед; и Лео почему-то очень хорошо представляется его почти сочувственный взгляд. И только потом, когда он уже распахнул входную дверь, Карл все-таки кричит ему, из последних сил приподнимаясь на своем инвалидном кресле и тщетно вцепляясь в подлокотники: — Подожди, Лео!.. — но дверь уже закрывается, и она продолжает закрываться, пока не захлопывается за его спиной с негромким щелчком.