Его уши и хвост

«Сегодня я буду самым замечательным», — говорит Тигнари, рассматривая себя в зеркале. Широкие брюки, рубашка, незастёгнутые пуговицы сверху, часы, едва видная цепочка из непонятного металла. Она просто под цвет тела, и Тигнари нравится, как это выглядит. Главное — настрой. Он давно это понял. Если ты считаешь себя идиотом и неудачником — именно таким ты будешь для остальных. По крайней мере, ты будешь так думать. Или причины какие-то более глубокие? Наверняка, но Тигнари утомляют эти размышления и унылые выводы, в которых он всегда проигрывает даже себе. Просто сегодня он расслабится и никому не позволит узнать, как нестерпимо ему приходить домой после работы. Каждый день одно и то же, это не день сурка, а хуже — непонятно, как выбраться. В фильмах всегда есть лазейка, а в жизни только безысходность. Но сегодня, сегодня всё будет иначе, ведь сегодня Тигнари не ляжет спать, приняв душ, а пойдёт туда, где такие же, как и он, одинокие и неразборчивые. Бары разочаровывают его не меньше, чем будни, но даже отвращение, с которым он потом смотрит на эти одноразовые встречи, лучше, чем рутина. Хоть какое-то разнообразие. А ещё ведь есть варианты: кто станет его компанией, что они будут пить, о чём говорить. Фантазии пускают в кровь немного эндорфинов, но потом Тигнари снова смотрит в зеркало. Тошно. Ему не перестанет быть тошно от себя и своей жизни, пока он что-нибудь не изменит, но где найти на это силы, если каждый день хуже предыдущего? Иногда Тигнари кажется, что он никогда не найдёт ответ на этот вопрос. Идя в ближайший проверенный бар — пара кварталов от его дома, тихое, приятное место, где всегда найдётся подходящий человек, который увидит, что его интересуют парни, а не девушки, — Тигнари размышляет: стоит ли пригласить незнакомца к себе? Надо посмотреть, что за человек его снимет (или снимет он — как повезёт), а дальше решать. Тревожность привычно отрицает оба варианта — и свой дом, и чужой. В первом случае его могут ограбить, а во втором — изнасиловать, пустить по кругу, продать на органы, убить. Но пока Тигнари везло. Правда, каждый раз его партнёр шутит какую-нибудь чушь по поводу хвоста или ушей (или и того, и другого), но пока никто не грозился их отрезать и повесить в качестве брелка на удачу. Так последний раз шутил Дотторе, но это совсем другая история. Тигнари заказывает Том Коллинз. Чёрт знает почему он всегда заказывает именно его, но это уже что-то вроде традиции, и даже её нарушать не хочется. Зачем? Как будто это что-то изменит. Подсаживаются почти сразу. Тигнари смотрит мельком — не хочет приглядываться и думать, что лицо собеседника ему не нравится, но то, что уловил взгляд, Тигнари очень даже по душе. Глаза, кажется, карие, Тигнари показалось, что красные, яркие, но не злые; волосы длинные, белые. Тигнари нравится сочетание. Хорошее начало. Наверное? Надо скорее выпить, чтобы не испортить вечер желанием выговориться. Это тоже ничего не изменит. — Ты тут один? — спрашивает незнакомец. Тигнари кивает, а потом всё-таки произносит тихое «да». Может, не стоило приходить? Зачем кому-то нужна эта унылая физиономия? Впрочем, в постели он отыгрывается — ведь, если так подумать, он пришёл только чтобы потрахаться. Одиночество мучает, да, но к тому, что одинока душа, он привык, а вот тело — оно… Оправдывает потребность в человеке физическими потребностями? Главное, не сказать ничего из этого вслух. — Хочешь так и быть один или… — Или, — громче говорит Тигнари, позволяя себе взглянуть на незнакомца внимательнее. Глаза действительно кажутся красными — такой яркий оттенок карего достался этому человеку. — Хорошо, — кивает он, выглядя совсем не так, как те, кто знакомится с Тигнари обычно. Никакого жеманства и грязного дешёвого флирта, от которого устанет даже самый непривередливый. Простота и лёгкость. Тигнари отворачивается и делает глоток принесённого коктейля. Зря он пришёл. Сегодня ему слишком сильно хочется поговорить. Ни о чём конкретном. Просто о том, что на улице был дождь, асфальт всё ещё пахнет свежестью, и Тигнари от этого в восторге. Но такие вещи не сообщают случайным знакомцам. Впрочем, пока речь о знакомстве не идёт. Тигнари не спешит называть своё имя, собеседник — тоже. И ладно. Так даже лучше. Тигнари его запомнит как человека с красными глазами и очаровательной улыбкой — лучше, чем любое имя. Или хуже. То, что улыбка уже стала очаровательной, определённо не к добру. — Часто бываешь тут? Меня перевели с другого конца города, обычно я ходил в другой бар. Ой… — собеседник вдруг смотрит на Тигнари смущённо. — То есть, не то чтобы я часто вообще прихожу в бары и вот так вот с кем-то знакомлюсь… Ну, бывает, конечно, иногда, но только когда у меня никого нет. Когда есть, я, конечно… — он опускает взгляд и качает головой. — Наверное, стоило предупредить, что флиртовать я совсем не умею. А то вдруг ты ожидал красноречия и красивых подкатов. Могу предоставить только бесконечные ситуации для фейспалмов, — он поднимает глаза и неловко пожимает плечами, нервно улыбнувшись, и Тигнари позволяет себе улыбку тоже. — Так даже лучше, — отвечает он и всё-таки решает назваться. — Тигнари. Я тут, честно говоря, тоже бываю нечасто. — Сайно, — представляется незнакомец и быстро продолжает. — Я предпочитаю знакомиться на детских утренниках. А что? Там всегда встречаются прекрасные люди, которые любят детей. Разве могут быть плохими те, кто любит детей? Правда, смотря как любить… — Сайно делает паузу и хмурится. — Ну, вот видишь? Любая моя реплика может превратиться в такое. Тигнари инстинктивно отставляет бокал с коктейлем — он ему сейчас не нужен — и смеётся так искренне, что в голове немедленно что-то срабатывает. В баре же должны быть сплошные мудаки — что тут забыл Сайно, которого уже хочется назвать чудесным? Впрочем, и он ещё наверняка неприятно удивит Тигнари. Или… Нет, конечно, как только дойдёт до секса, всё будет отвратительно, ведь ещё ни один человек не проигнорировал его хвост и уши. Они говорят, наверное, полчаса. Тигнари неловко, но смешно, и он не удивляется, когда Сайно предлагает куда-нибудь пойти, ведь всё это, весь вечер, только ради этого. — Знаешь, вопрос ведь не в перепихоне — можно просто погулять. Погода сегодня… — Отвратительная, — улыбается Тигнари, коротко пропуская удивление тому, как много хороших эмоций он получил этим вечером. Может, Сайно галлюцинация — поэтому всё так хорошо? — Да уж… Холодно. Но, если одеться потеплее, можно и погулять. — А можно догулять до ближайшего дома и всё, — говорит Тигнари, вставая. — Ну, если ты настаиваешь, — усмехается Сайно, и бабочки в животе Тигнари устремляются к сердцу. Только бы не влюбиться. Впрочем, с этим обычно помогают даже самые воспитанные и забавные партнёры. Едва Тигнари соглашается уединиться, они начинают бесцеремонно хватать уши и хвост, не понимая, насколько это тонкая материя. То есть, физически всё, конечно, не так серьёзно, но Тигнари относится к своим особенностям трепетно — поэтому раздражается. Но Сайно не хватает. Даже когда они заходят в квартиру Тигнари (она оказалась ближе), он ведёт себя осторожно. Целует медленно и, чёрт побери, нежно. Уши, обычно стоящие, чтобы улавливать каждый звук, каждую эмоцию, которую человек может выдать более глубоким или тревожным вдохом, невольно опускаются. Тигнари очень хочется просто расслабиться и позволить Сайно делать с ним что угодно. Видимо, потому что пока от него не исходит никаких угроз. Разве что сердце слишком трепещет, но об этом Тигнари будет волноваться потом. А может, Сайно брезгует? Он виртуозно избегает прикосновений и к ушам, и к хвосту, даже когда они подходят к спальне и делают маленькую гигиеническую паузу. Тигнари смотрит на спину моющего руки Сайно и прислушивается. Чем заняты его мысли? Может, он маньяк, который не может поверить своей удаче? Тигнари когда-то очень давно слышал, что мех его хвоста не сравнится ни с одним животным, наверняка его можно отрезать и продать. Но обернувшийся Сайно не похож на того, кто действительно способен об этом думать. Он улыбается и заключает Тигнари в объятия. — Продолжим? — спрашивает он, и, хоть Тигнари ненавидит этот банальный вопрос, он кивает. Сайно тянет брюки вниз, но Тигнари его останавливает. Он сделает всё сам. С ним нужно быть осторожным. В первую очередь — с хвостом, но и с хозяином, конечно, тоже. — Мы разве не…? — удивляется Сайно, видимо, считая себя идиотом. Он не только говорит глупости, но и делает их. — Да, я просто лучше сам разденусь, — смущается Тигнари, чувствуя себя удивительно уязвимым от того, что Сайно говорит дальше. — Можно посмотреть? То есть, я не считаю тебя каким-то фриком, нет! — спешит оправдаться он. — Просто мне интересно, как это работает. Я коснулся его раз — случайно, клянусь! — он показался очень чувствительным. Хотя, может, он у тебя… эрогенный? Мне лучше касаться его или не стоит? А уши? Ты объясни, чтобы я понимал. А то я… А то мне… — не сводя с снимающего одежду Тигнари взгляда, Сайно поднимает глаза. — Я просто не хочу накосячить. — Можешь трогать. Это такая же часть меня, как и всё остальное. Просто… Тигнари не договаривает — Сайно не даёт. Целует, словно устал от разговоров и хочет скорее приступить к делу. Ну да, действительно. С чего вообще Тигнари решил, что Сайно это действительно интересно. Или он просто так же чертовки смущён, как Тигнари? Как всё пройдёт? Тигнари впервые по-настоящему нервничает. Пока время, проведённое с Сайно, кажется волшебным, но вот ещё мгновение, новое действие или следующий шаг, и всё станет так, как должно быть — омерзительно. Ведь так бывает всегда. Что он должен делать, чтобы ничего не испортить? Конечно, Тигнари должен отдаться во власть незнакомца — так бывает чаще всего, — но именно сегодня как никогда не хочется быть снизу. Обычно в порыве страсти он царапает простыни — вполне по-человечески, руки у него такие же, как у всех, — а потом выслушивает осточертевшие шутки про звериные корни. Поэтому Тигнари пытается вести, Сайно позволяет, хоть и выглядит слегка сбитым с толку: похоже, он рассчитывал на другой сценарий. Мыслей так много, что Тигнари не чувствует процесс. Ровно до того момента, когда руки Сайно ложатся на уши, которые, дёрнувшись, пытаются подняться, и гладит его, как собаку, которую недолюбили в детстве. Может, его и правда недолюбили — поэтому он не верит в то, что кто-то примет и его, и его хвост, и его уши? Нет, это всё одиночество — оно говорит словами сентиментальности. Тигнари не станет ему поддаваться. Точно не сейчас. Сейчас он хочет наградить Сайно за человеческое отношение, даже если это всё на один раз. Но не поддаваться сложно. Тигнари нравится смотреть на раскрытый рот Сайно, на его закрытые глаза и пролёгшую между бровей складку. Даже в пассивной роли он умудряется быть сверху. Тигнари так это нравится, что он кончает почти сразу. И ладно. Не растягивать же процесс просто потому что. Тем более Сайно не выглядит разочарованным. Теперь он — охотник, поймавший Тигнари. Но и Тигнари это нравится. Сайно трогает и уши, и хвост, но не чаще и не сильнее, чем руки, шею, грудь. Впрочем, последней достаётся особенно много внимания, и Тигнари думает: если дойдёт до второго раза, он непременно сделает с грудью Сайно всё то, что Сайно делает с ним, ведь наверняка ему хотелось бы именно так. Да и Тигнари найдёт, куда направить Сайно, но сейчас он повинуется всему безропотно. Крутится на кровати, сменяя позы и испытывая приятную, сладостную усталость от того, как страстен, оказывается, может быть Сайно, если дать ему чуть больше времени раскрыться. Маленькую вечность спустя (Тигнари специально не следил за временем), когда они, закончив, просто лежат на постели, Тигнари по-настоящему любуется Сайно. Ему не мерзко от того, что он пошёл в бар и вернулся оттуда с незнакомцем. Ровно до момента, когда Сайно встаёт. — Прозвучит чудовищно, но я должен идти. Разочарование? Тигнари хотел бы соврать, что ему плевать, но на самом деле он действительно разочарован. — Конечно. — Это правда! — восклицает Сайно, ходя по комнате и одеваясь. — У меня дома старенький пёс, Патефон, я зову его Пати; я не могу оставить его на ночь одного. Он очень привык ко мне, и от одиночества начинает грызть мебель. Её мне не жалко, но он портит свои и без того ужасные зубы. Если не веришь — пошли со мной. Он не любит чужаков, небось и меня облает за то, что я пахну тобой… — Сайно вдруг делает паузу и принюхивается, а потом смотрит в сторону паха Тигнари. — Но у тебя хвост… Ему бы, наверное, понравилось. Мне нравится. Может, ты и пахнешь как-нибудь… я не знаю. То есть нет, я не говорю, что от тебя несёт псиной. Ты очень вкусно пахнешь, а твой хвост… Знаешь, кажется, я фетишист, но узнал об этом только сегодня. Но речь не об этом. У собак ведь тонкое чутьё, ам… — Сайно замялся. — Короче, я не знаю, что собирался сказать. Просто хочу, чтобы ты поверил: я не сбегаю. Тигнари садится на кровати. А может, пойти? Уличить во лжи, или дать Сайно уснуть в обнимку со своим хвостом. Правда, тогда Тигнари придётся обнимать Сайно, но что уж поделать, всем приходится чем-то жертвовать. — Иди к своей собаке, — говорит он, вставая и тоже одеваясь. Звучит странно и как-то двузначно. Иногда Тигнари называет себя собакой. В шутку, конечно. Это не обижает, когда он говорит о себе сам, но, когда другие шутят, задевает. А если бы кто-то назвал его своей собакой? Тигнари мельком глянул на застывшего Сайно. Неужели он подумал о том же? Не может быть. Это было бы очень странно. — Но я вернусь, ладно? Какие у тебя планы завтра? Сходим куда-нибудь? Или приходи ко мне, я приготовлю Пати к твоему приходу! — Сайно бросается в коридор, берёт сумку, достаёт блокнот и быстро что-то пишет. — Вот адрес, — протягивает пошедшему за ним Тигнари. — Приходи в любое время, я работаю из дома. Но принеси что-нибудь… Косточку какую-нибудь, что-то вкусненькое для Пати. Как и любого пса, его легко купить. — Меня — не легко, — щурится Тигнари, вглядываясь в лицо Сайно. Что он ответит? Поддержит шутку, испугается? Сайно улыбается и не отвечает, наклоняясь к Тигнари и целуя. Опять нежно и трепетно. — До завтра, — говорит Сайно, обувшись, а потом выходит. До завтра? Или всё это лишь красивый обман, которому Тигнари так легко поверил? Не глядя на адрес, он складывает бумажку и кладёт на тумбочку в прихожей. Обо всём он подумает завтра, а сегодня — снова только он и одиночество. Каким бы замечательным Тигнари ни был, лишь оно остаётся с ним всегда.