Морфий

Для Сяо его музыка — забытье, будто бы сон, впервые не пронзённый бордово-красным росчерком кармы. Спасение? Сяо тянется ближе, от истины простой отмахивается, будто бы морфий по венам пускает. Боль глохнет. Спасение? Алатус глаза жмурит, только бы не смотреть, только бы не сломать то, что притянуто нитями кармы тошнотворно бордовыми. Венти — не спасение. Сяо храбрится, Сяо хмурит брови, Сяо по его следам бездумно шагает, за шлейфом ветра тянется, к груди прижимается, словно дитя к матери. За сочувствием, за надеждой. За спасением, которым Венти никогда не был. Красные струны ползущими нитями обвязывают крепче, сшивают онемевшую кожу с существованием и образом Венти, а потом возвращают чувствительность и вырывают кусочки мяса багровеющей сталью. От Сяо с каждым разом всё меньше и меньше остаётся. Спасение? И единственный шанс избавиться от боли — истерзать и искалечить себя сильнее. Прийти вновь, склоняя голову к вздымающейся груди. Вколоть морфия флейтой, лирой, нежным голосом. Затянуть петлю посильнее, благодарно принимая асфиксию за дыхание. Алатусу кажется, что сумей он добраться до сердца — мигом найдёт избавление от страданий, от боли, от кровоточащих ссадин с обратной стороны кожи. Венти — не спасение. Для Сяо он ощущение жизни, бегство от боли, спасение от открытых ран, которые разрывает почему-то только сильнее. У Венти в груди нет сердца.