Дисфория.

Я не могу сказать, что помню, с чего это началось. Помню только, что это были мои первые дни в Доме. *** Я выдыхаю со злостью. Ужин. Прожигаю взглядом невкусную (а может и вовсе несъедобную) еду в своей тарелке. Чёрная трещина расползается по белому фарфору, напоминая очертания противного паука с длинными тонкими лапками. Есть не хочется. Вообще ничего не хочется. Дом. Странное, до безумия странное место, в котором я - лишний. Странные люди в нём, странные законы и запреты. Взять даже банально то, как выглядят столы разных комнат, и сразу кажется, что это не интернат для детей-инвалидов, а своеобразная психушка. Наш стол - то есть стол первой комнаты - весь такой правильный, чистый. Чёрно-белый. С одинаковыми («пусть и побитыми, здесь других не бывает») тарелками и порциями в них, салфетками, столовыми приборами. Нужно сидеть с ровной спиной и есть молча («когда я ем - я глух и нем, Эрик, таково правило нашей комнаты»), а после обязательно помыть руки и отблагодарить за еду (ибо «мы, в отличии от других комнат, по-настоящему благодарны за то, что даёт нам Дом»). Знаете, люди в комнате, куда меня подселили - те ещё зануды. На то, наверно, их фазанами и называют. Такие же редкостные и горделивые. Они выбешивают меня каждой фразой так, что злость собирается комом в груди. Фазаны. Правильные. Только вот они здесь одни такие. За остальными столами творится чёрти-что. Это становится понятно после первого взгляда: за одним непонятные траурные подростки с растениями в горшках в руках, за другим непонятные панки, за третьим - и вовсе собрание из чего-то смешанного. На самом деле пока самая жуткая комната для меня - в ее главе, как мне сказали, стоят негласно одни из самых главных в доме. Сфинкс и Слепой. Я перевожу взгляд на стол четвёртой. Становится холодно. Пустые глаза Слепого смотрят прямо на меня. Он смотрит, не моргая, прямо в душу. Царапает и перемешивает всё внутри взглядом пустых бесполезных глаз. Наверно, это не казалось бы странным, если бы он мог видеть. Но он слеп. На то и Слепой. Какая ирония, правда?

Я не хочу думать, почему по спине бегут мурашки, почему эти глаза так меня пугают, почему-почему-почему. Мне говорят, что я задаю слишком много вопросов. Я думаю, что их нельзя не задавать в таком месте. Я сую в рот вилку и отвожу взгляд от чужого стола. Я слишком поздно понимаю, что вилка пуста. Я чувствую, как он ухмыляется. Я снова злюсь. *** Сфинкс кличет меня Курильщиком, и все остальные - тоже. Я чертыхаюсь, когда вся первая начинает коситься на меня как на врага народа, я думаю, что курить в коридоре - не вариант. *** Я попадаю в могильник спустя неделю, потому что простужаюсь. Думаю, что курить на улице - тоже плохая идея, и пытаюсь размышлять над новым местом для курения. Слепого - слишком бледного даже для себя самого и дышащего с отчëтливым свистом, наровящего выплянуть как минимум бронхи от сильного кашля - подселяют ко мне почти сразу. Он спит целыми днями и, кажется, впустую глядит в потолок по ночам, не закрывая глаза. Я не могу спать. *** Руки Слепого - холодные. С длинными тонкими пальцами, в небольших болячках, с чëрными ногтями, будто бы он рылся в земле. Я знаю, что это не так, потому что рыться в земле главе дома не только не солидно, но и незачем, а на улице стоит зима. Я слышу, как он сопит, вижу, как подушечки пальцев очерчивают пространство вокруг: смятую простыню, стены нашей палаты в могильнике, бортик кровати. Его пальцы холодные, как лëд, и я проглатываю крик, норовящий вырваться из моего рта, когда чувствую, как он под покровом ночи решает изучить моë лицо. Я выдыхаю слишком громко, чтобы остаться незамеченым, но руки на моëм лице даже не дëргаются. Ледяные пальцы ведут от мочек ушей к щекам, губам, подбородку, перебираются к сомкнутым глазам и почти ласково ведут во скулам, прежде чем убраться. Я думаю, что хочу врезать ему, потому что уши и щëки противно горят после его прикосновений, но не так, как если бы я слишком много времени провëл на морозе и зашëл в тепло, а так, будто меня окатило чем-то ужасно тëплым и до одури вязким, маслянистым, или как если бы меня измазали греющей мазью. Я не могу стереть этот жар с лица и не открываю глаз, потому что боюсь увидеть чужие, абсолютно белые и пустые. *** Он не говорит первые пару дней, а потом начинает кидаться в меня пустыми фразами, и я не могу понять, имеют ли они какое-то отношение ко мне или он просто бредит. *** - Ты там не был, но от тебя ей пахнет. - говорит он как-то вечером, и я отрываюсь от своего блокнота с рисунками, чтобы взглянуть на него. Спутанные тëмные локоны свисают вниз, закрывают его лицо и немного трясутся в такт чужому дыханию. Он сидит у окна, в моëм кресле, согнув ноги в коленях и выбирая из волос какой-то мусор. В его волосах - колючки, листья, комья грязи и белая пыль штукатурки, но на улице январь, а он не выходил из палаты ни разу после того, как Пауки его сюда привели, и я отгоняю мысли об этом куда-то далеко. Слепой поднимает голову и смотрит прямо на меня, хотя я ничего ему не отвечаю. Никто из зрячих никогда не смотрел на меня так, и я чувствую внутри какое-то странное чувство, переворачивающее внутренности. Я вспоминаю его холодные пальцы, то, как они двигаются словно паучьи лапки. Они вообще часто живут какой-то своей жизнью и будто бы не подчиняются самому Слепому, а мыслят сами по себе. Вот и сейчас одна из рук отталкивается от окна, и в один прыжок слепец оказывается почти у моей кровати, а затем - абсолютно уверенно, без лишней поддержки, так, будто бы всë видит - подходит ко мне. Я отползаю назад, к стене, не в силах контролировать свои действия. - Обычно ты много говоришь. - произносит он тихо, почти шëпотом, и его правая рука тянется к моему лицу. - Ты задаëшь так много вопросов, что надоел всем им. Они хотят тебя убрать, выгнать, выкурить. Он усмехается на последнем слове. Пальцы-паучьилапки проводят по моему лбу и закрывают мне глаза. Я чувствую, как задыхаюсь, я хочу дëрнуться и оттолкнуть его, но не могу. Почему-то не могу, будто при сонном параличе. - Представь? - приходится по правой щеке, очерчивает челюсть. - Они чувствуют, что ты другой. Пружины скрипят даже под его весом - рубашки на нëм висят, как мешки от картошки, и этого достаточно для того, чтобы предположить его недостаток - и левая рука опирается куда-то рядом, на кровать, когда мы сталкиваемся лбами. С моих губ срывается стон, ведь я чувствую резкую боль, которая сразу же уходит, его нос мажет по моей щеке, и весь он - холодный, весь он - лëд, весь он - пахнет лесом, и всего меня подхватывает шквалистым ветром, и я слышу его дыхание, и мне кажется, что я больше не могу дышать, а он наоборот вдыхает сильнее, забирая весь мой воздух. - Слышишь? Рука зарывается в мои волосы. - Ты пахнешь лесом, Курильщик. Вторая лезет под мою рубаху. - Ты - лес. Я чувствую только холод и тугой комок в горле, как если бы сдерживал слëзы. - Ты пахнешь изнанкой. Она зовëт тебя. И меня будто за ниточки дëргает, когда пальцы пробегаются вдоль моих позвонков, когда горячее дыхание опаляет лицо, когда меня резко тянут за волосы, стоит только попытаться опустить голову вниз. - Посмотри на меня. Я цепляюсь за чужой воротник и изо всех сил пытаюсь его оттолкнуть. Я не открываю глаза. Я почти не дышу. - Открой глаза. Он не поддаëтся, и я уже судорожно пытаюсь сделать вдох, когда вторая рука вылезает из-под моей одежды и проводит по шее, пальцами надавливая на кадык. - Открой глаза, Курильщик. И ползëт к затылку. Я открываю глаза. И становится темно. И ком в груди жжëтся, и я готов заплакать, и мне хочется кричать. И я слышу треск. И я снова вдыхаю. И я снова зажмуриваюсь. Хвоя. Пыль. Запах штукатурки. Чужие руки. Шея. Затылок. Щëки. Губы. Шея. Затылок. Плечи. Я вдыхаю. Я захлëбываюсь. Я хватаю его за воротник и утыкаюсь в чужое плечо. *** Сверху поют птицы. Сырая земля. Чужая рука на моëм колене. Прикосновение мягкое. совсем не холодное. Успокаивающее. Я чувствую. Я могу дышать. Я чувствую свои ноги. Я открываю глаза. Мы сидим так же. Я - уткнувшись в чужое плечо и вцепившись обеими руками в воротник его отвратительной голубой рубахи, он - правой рукой на моëм затылке, левой - на моëм колене. Я слышу шелест листвы.Я думаю, что мне никогда не было так легко. Я поднимаю взгляд. Я больше не хочу ему врезать. Я больше не злюсь. Потому что глаза Слепого - с серой радужкой и волчьим прищуром. Потому что его глаза - пиздец, и у меня уже нет сил, потому что он смотрит, не моргая, прямо в душу. Царапает и перемешивает всё внутри своим взглядом. Наверно, это уже не кажется странным, наверно, я уже привыкаю, наверно, только этот взгляд может меня успокоить. Потому что никто из зрячих никогда не смотрел на меня так. Потому что так зрячие смотреть не умеют. И мне кажется, будто есть ещё много "потому что", хоть я не знаю, каких именно. - Слышишь? - говорит он. Я вопросительно мычу, перебирая его волосы. Прислушиваюсь к лесу. Прижимаюсь ближе. Я чувствую, что он улыбается. - Кукушка. И я думаю, сколько мне осталось жить, считая, сколько ещё она будет куковать. И я думаю, что это неважно, пока мне так спокойно. И я выдыхаю.