Human Conditions

Торопливо Олаф пересек площадь Вальтерплац, утопавшую в солнечном свете. От стен зданий исходил оранжевый жар, душный воздух едва двигался, застывший в пыли, и хотелось как можно скорее нырнуть в прохладу и тень типографии. Он любил здесь бывать. Совсем небольшое семейное предприятие и высокое качество печати, несколько просторных комнат, наполненных гулом оборудования и запахами краски. Он настоял, а издательство, поколебавшись, согласилось, и в итоге Олаф наслаждался красочной Италией целых два дня, пока заказ отпечатывали и паковали для отправки в Берлин. — Как идут дела, Фабио? — приветственно кивнул он хозяину, и старый итальянец всплеснул руками, улыбаясь затем и показывая, что все просто прекрасно. Олаф подошел ближе к уже напечатанным листам, рассматривая собственные фотографии и редкие очерки к ним от изображенных на них людей, прикоснулся к глянцевой бумаге. Было немного странно осознавать и понимать, что совсем скоро огромные листы превратятся в поскрипывающую новизной книгу и окажутся на полках магазинов, а люди будут брать ее в руки и подолгу рассматривать. Олаф помнил историю каждой фотографии, попавшей в альбом. Помнил долгие часы раздумий, когда он выбирал между парой идентичных на первый взгляд кадров, решая, какой же?.. С фотографий смотрели люди с такими разными, непохожими друг на друга судьбами, или дышали этими самыми историями различные места, комнаты и пейзажи. Иногда это даже пугало. Что для кого-то было просто картинкой в черно-белых резких тонах, для другого оставалось жизнью — настоящей и неподдельной, с сокрытыми во взглядах переживаниями. Например, вот это… Завороженный, Олаф повернул голову, рассматривая один из кадров. Множество ладоней, раскрытых и не очень, смотрело на него в ответ. Ладони были разными, как и люди, которым они принадлежали, но все парни тогда, как один, без конца шутили и препирались, выстраиваясь в очередь на съемку. Олаф улыбнулся себе под нос, когда мысли почти привычно в который раз обратились к Рихарду. Тогда тот сначала демонстративно курил в стороне и задирал нос, но затем включился в шутливую потасовку друзей, ведущих себя как дети, и Олафу пришлось долго ждать, когда группа наиграется и угомонится. Отстраненно наблюдая за участниками Rammstein, Олаф ждал мгновений тишины, рассматривая друзей, и в какой-то момент руки будто сами подняли камеру и нажали кнопку, навсегда запечатлевая удивленную улыбку получившего неслабый толчок в плечо Рихарда и его руку с накрашенными ногтями, опустившуюся Шнайдеру на шею. Исподтишка, как невольный наблюдатель, воришка, стащивший то, что ему не принадлежало. Олаф шумно выдохнул, тряхнул головой, прогоняя эту картину со внутреннего взора, но следом тут же пришла другая. Рихарда, замершего на краю крыши и осторожно всматривающегося вниз, пока ветер трепал полы его пальто, как перья на крыльях. Тогда Олафу казалось, что вот сейчас очередной резкий порыв возьмет и утащит Рихарда за собой куда-то далеко, к полюсу, вокруг которого воют все ветра на планете. Едва поймав удачный кадр, Олаф бросился к другу и оттащил завороженного высотой Рихарда от края, пробираясь руками под пальто и оглаживая по вздрагивающей спине. И он даже не знал, кто сильнее из них нуждался в этом жесте. Что еще? Пожалуй, такой же жаркий денек, как и этот, старый полигон и не менее старый самолет — к более новым их просто не пустили. Рихард в солнечных очках важно расхаживал поодаль от всех остальных, лишь иногда бросая на друзей осторожные взгляды. Или просто смотря куда-то вдаль, за кромку расплавленного солнцем горизонта — за черными стеклами очков его глаз видно не было, и утверждать что-то Олаф не брался. Довольно долго это получалось интересно обыгрывать: фотография с отражениями получилось просто прекрасной, и ее Олаф тоже долго хотел включить в книгу, но после все же отдал предпочтение более редкому снимку. И все же ему хотелось сфотографировать группу целиком. Долго и угрюмо молча, он собирался с силами, чтобы попросить Рихарда выбросить сигарету и вернуться к ним, но все получилось куда проще: Шнайдер, фыркнув, просто потащил Рихарда за кромку майки в общую толпу, и окурок потерялся в траве как-то сам собой. Без конца перебирая листы и погрузившись в мысли, Олаф, не обращая внимания на шум, ходил от тележки к тележке, рассматривая части своей будущей книги. Хотелось бы ему напечатать больше, выпустить огромный альбом со всеми фотографиями, которые он когда-либо делал. Но обязательно так, чтобы каждая была сопровождена воспоминаниями человека. Чтобы нырнуть в чужую память и оказаться там, в том дне и тех ощущениях. Хотел бы он… Но все, что мог — это один единственный эксклюзивный экземпляр, в котором было на одну фотографию больше и на двадцать пять лет раньше Это был первый концерт Rammstein, который он посетил. Строго говоря, даже не концерт, а представление абсурда для десяти человек. Завороженный и даже напуганный, Олаф смотрел на языки пламени, плясавшие по полу, и Тилля, больше напоминавшего тогда перепугано ревущего медведя, чем вокалиста. Немногочисленные зрители разбежались, Пауль вяло переругивался со Шнайдером, едко вещавшим что-то по типу «а я говорил, что это слишком!», а Рихард уселся прямо на сцене, свесив ноги, и неторопливо подкуривал. — А ты кто? — Я из Stern, — поняв, что обращаются к нему, несмело ответил Олаф. — Фотограф, — уточнил он на всякий случай чуть погодя, подняв повыше камеру, висевшую на шее. — Ненавижу Stern, — выдохнув несколько колец дыма, поделился Рихард доверительным тоном, и Олаф улыбнулся. — Можно многое ненавидеть, но любить деньги и хотеть есть. Мой репортер сбежал… Остались вы без заметки, парни, — Олаф тогда улыбнулся почти виновато, как будто это из-за него ушли все немногочисленные зрители, а не из-за жестоких шуток с огнем. — А, — Рихард безразлично махнул рукой, вновь картинно выдыхая сигаретный дым, и Олаф, не удержавшись, быстро щелкнул камерой. Настороженный, ощупывающий взгляд, дурацкая шляпа, широкие шорты на подтяжках. Рихард выглядел забавно, угрожающе, наивно, доверчиво, и Олаф очень любил этот кадр, то, как человек на нем присматривался и пробовал на зуб того, кто стоял по другую сторону объектива. В эксклюзивном и именном экземпляре эта фотография была в самом конце с небольшой поясняющей подписью под ней — Forever yours. Олаф лишь надеялся, что Рихард поймет, от кого и кому адресовано это обращение.