Я боюсь закрывать глаза

      Снег ослепительно бел, снег — яркое пятно, режущее по глазам. Саша жмурится, но бесполезно, солнце отражается от гор, делая белизну невыносимой. Лыжник клянёт себя за забытые в раздевалке очки, трёт глаза, пытается проморгаться, но ничего не помогает — стоит ему их раскрыть, тут же становится больно от яркого света. Вдруг лыжи наскакивают на что-то твёрдое, неподатливое, и Большунова ведёт. Он не видит, куда едет, отчаянно ловит равновесие, вбивает палки в снег, но корпус уже развёрнут, лыжня потеряна, и его заносит куда-то вбок. Он падает, успев лишь удивиться резкости света. — Большунов! — слышится откуда-то из-за спины недовольный голос Бородавко, — Мы вас на трассу вывезли, чтоб вы освоиться успели, а не переломать все ограждения. Поаккуратнее давай. И за корпусом следи — что с равновесием?       Он говорит, кажется, что-то ещё, но Саша не слушает. В глазах жжётся, как только они оказываются открыты, и лыжник пытается найти упавшие палки наощупь. Никогда ещё он не чувствовал себя таким беззащитным — вот он, Король лыж, ползает и не может подняться, как слепой котёнок. К горлу подступает ком. Да что ж такое?.. — Да что ж такое? — вторит его мыслям Бородавко, — Сань, ты, если устал, мог бы и до скамейки докатить. Вставай давай, замёрзнешь.       Большунов растерянно моргает, слышит, как кто-то скользит по снегу и останавливается рядом. — Ты чего? — мягкий голос Терентьева успокаивает, — Я тебя уже догнать успел, — он чуть наклоняется и подаёт руку. Саша хватается за неё, как за спасательный круг. — Я ничего не вижу, — тяжёлым камнем срывается с его обветренных губ. — Ну так ты глаза раскрой, — фыркает Терентьев, — Знаешь, с открытыми глазами вообще удобнее ездить… Стоп. Что, реально ничего не видишь? — Саша чувствует, как рука друга знакомой тяжестью ложится ему на плечо. — Кажется, да. Смотреть больно. — Нашли время языками почесать! — сердится Бородавко, — Что у вас там? — Сань, — зовёт Терентьев, — что-то я ничего не понимаю.       Саня молчит. Саня начинает понимать.       Впервые о потере зрения лыжник задумался ещё год назад. Тогда окулист справку, необходимую для участия в Чемпионате мира, всё же выписал, но при этом многозначительно покачал головой и тихо сказал Большунову: «А глазки Вы всё-таки проверьте. С прошлого осмотра хуже стало». Саша к рекомендации врача отнёсся ответственно и по возвращении с Чемпионата тут же пошёл проверяться. Действительно, буквы «н», «ш» и «м» стали путаться между собой, и ничего не понимающий Большунов понял только одно — зрение падает, и с этим надо что-то делать.       Он слышал, что бывает с теми, кто избегает признаваться своему соулмейту в любви, но всерьёз никогда в это не верил. Он всегда думал, что его это как-нибудь минует, и, когда зрение начало падать, просто-напросто пропил курс витаминов и купил линзы. Так, на всякий случай.       Но время шло, а глаза подводили всё чаще. Саша помнил, как чуть не потерял из вида лыжню на финале Tour de Ski — тогда-то он впервые и испугался слепоты. Вовремя сориентировался, проморгался и смог-таки приехать первым. Но сердце всё же билось, как бешеное, когда уже за чертой финиша они встретились глазами с Йоханнесом Клебо, и Саша молился, молился как никогда, чтобы виной этому был тяжёлый подъём.       Случай на тренировке ударил Большунова прямо под дых. До конца дня лыжник чувствовал опустошающее бессилие и никак не мог связно ответить на вопросы коллег. Он позвонил знакомому врачу, перелопатил весь интернет в поисках информации об эффективных лекарствах и заказал себе всего и побольше. Страшно, непонятно и дико — не может же это быть из-за странных мыслей о Клебо, преследующих по ночам? Подумаешь, пару раз задержал на нём взгляд и отметил про себя красоту улыбки. Только и всего. — Сань, — окликает во время очередной тренировки Спицов, — Это, конечно, не моё дело, но ты бы так близко к обочине не сдвигался. Корпус поведёт, и всё, не выкрутишь.       «Обочина, — понимает Саша, — Где обочина?..» — Тормози! — резкое, громкое, как удар молота, — Тормози, дебил!       Палки впиваются в снег, лыжи скользят ребром. Большунов тяжело дышит, пытаясь понять, что сейчас произошло. Кажется, стоит.       Денис останавливается рядом. Саша поднимает на него глаза и вдруг осознаёт, что не может разобрать лица. Черты плывут, сливаются, и Большунов различает только силуэт, понятный и знакомый. — Саш, ты чего? — в голосе Спицова сквозит недоумение, — Если честно, ты меня напугал.       Рядом с ними останавливаются и другие ребята. Окружает тренерский штаб. — Всё нормально? — Большунов, ты мне завтра на гонке такие же фокусы выкидывать будешь? — Не повредился? — Сань, ты поосторожнее, у тебя же обычно ещё и Клебо под боком. Зашибёшь.       И тогда Саша признаётся — не видел он, ни черта не видел, а сейчас уже всё нормально. Зрение, как свеча, едва не потухло, но разгорелось снова, и забег можно продолжать. Его отговаривают и уводят в раздевалку. Тренировка заканчивается досрочно.       Переодеваясь, ребята молчат, будто боятся нарушить священное право Большунова первым завести разговор. Но когда в раздевалку заходит Бородавко, процесс резко ускоряется — тренер смотрит прямо и сурово, рубит с плеча. — Значит так, Саня. Или ты сейчас же признаёшься мне, в чём дело, или я снимаю тебя с завтрашней гонки.       Большунов, ещё не успевший переодеться до конца, так и замирает со свитером в руках. Растерянно смотрит на тренера и не знает, что отвечать. — Я… Я не знаю. Да ни в чём… — Большунов, — вздыхает Бородавко, — говори уже. Тут некого и нечего стесняться.       Саша молчит, отчаянно соображая, что ему сделают, если узнают о проблемах со зрением. Не дадут пробежать? Отстранят? Это уж наверняка.       Вдруг тренер резко хватает Большунова за локоть и под удивлённые взгляды ребят выволакивает из раздевалки. Указывает на какую-то табличку рядом с дверью наискосок и спрашивает: — Вот здесь что написано?       Саша сглатывает. Ещё пару мгновений назад всё было хорошо, но сейчас он снова не видит ничего, кроме мутных очертаний. Он жмурится, открывает глаза обратно, но ничего не помогает. — Твою мать, — вырывается вдруг у него.       Бородавко поворачивает голову и вглядывается Саше в лицо. — Не видишь? — уже мягче спрашивает он.       Большунов молчит, ещё силясь прочитать надпись. — Саш, ты видишь, что тут написано?       Тяжёлый вздох. Сжатые ладони. Это пиздец. — Н-нет. Нет, не вижу.       Бородавко уходит, ничего не ответив, и Саша не может не думать, что же значит это его молчание. Он возвращается в раздевалку ещё более расстроенным и подавленным.       Ребятам хватает всего пару вопросов, чтобы вывести его на чистую воду. К мысли о соулмейте они приходят как-то вместе, коллективными усилиями, и Саше даже становится немного легче — можно выдать собственные опасения за чужие, а это уже не так страшно.       Спицов, как и другие, не давит, старается быть аккуратным, но и без того понимает — точно из-за соулмейта. Когда все уже переоделись и пора уходить, он решительно выдыхает и тихо произносит общую мысль: — Значит, это не Аня. — Значит, не Аня, — кивает Большунов, кажется, впервые глядя правде в лицо. — Лучше признайся, Сань, — говорит Якимушкин ему на ухо по дороге в отель, — Признайся, кем бы она ни была.       И Саша дёргается, как от удара. Это «она», сказанное так просто, так естественно, как что-то само собой разумеющееся, бьёт прямо под дых. А что делать, если это не «она», а «он»? Мужчина, самый настоящий, с прекрасным крепким телосложением и заразительным смехом. Саша ещё не уверен, но… Но что делать, если это не «она», а «он» — Йоханнес Клебо? Лучший в мире спринтер, сильнейший лыжник и очень красивый парень, на которого ему бы лучше никогда не смотреть.       Большунов никогда бы не подумал, что так будет. Он не специально, честно. Они с Йоханнесом пересекаются не так уж и часто, только на соревнованиях, и Саша и предположить бы не мог, что будет испытывать к норвежцу не один лишь спортивный интерес.       Он ведь и сам не заметил, когда это началось. Просто Клебо, просто дух соперничества, захватывающий с головой. Просто красивая фигура, улавливаемая краем глаза на дистанциях, не отстаёт ни на шаг — они бегут, как бешеные, желая утереть друг другу нос, и нет ничего плохого в том, что Саше нравится видеть разгорячённое лицо норвежца после гонки.       Он не сразу заметил, что наслаждается не только пьянящим вкусом победы (накуси-выкуси, Клебо, я снова лучший), но и теми секундами, что они делят перед стартом и после финиша. Стоят рядом, незаметно поглядывая друг на друга, а мышцы приятно потягивает от желания броситься в схватку. «Сегодня ты лучший, но это не навсегда», «я докажу тебе свою силу», «признай, что ты уступил мне», — как бы говорят их горящие глаза, встречающиеся друг с другом. Когда после гонки Клебо охватывает его оценивающем взглядом, кивает и бьёт кулачок, Саша думает, что для него это — настоящая награда, лучшая из всех возможных.       Большунову приятно украдкой наблюдать за улыбкой Йоханнеса, слушать его громкий смех и неразборчивый трёп на норвежском. Приятно, но не успокаивающе. Потому что нельзя ему думать о мужчине, нельзя думать о Клебо как о мужчине, нельзя позволять себе этого.       Нельзя-нельзя-нельзя.       А слепнуть из-за давнего соперника — уж совсем конченая авантюра. Потерять зрение из-за любви к Йоханнесу — то же самое, что сдаться этому самому Йоханнесу без боя. Слишком больно, слишком глупо, слишком обидно. Ещё хуже, чем тогда, с палкой. Но он не будет сидеть сложа руки, он — Александр, мать его, Большунов, а потому встретит свою участь с гордо поднятой головой, продолжая бороться, пока возможно.       Но слепота подкрадывается всё ближе и ближе. Саша с горькой усмешкой думает о том, что в этом она похожа на Клебо — догоняет, дышит в затылок, делая рывки и заставая врасплох. Приступы становятся всё длительнее, всё сильнее, а ещё учащаются с такой скоростью, какой Саше и на лучших гонках не снилось. Вот он переодевается наощупь, вот катается в лифте, не попадая на нужную ему кнопку, а вот забирает еду из столовой и ест в одиночестве — ему будет слишком стыдно промахнуться ложкой мимо рта на глазах у всех. Страх за будущее карьеры назойливым молоточком стучит в голове, но Саша отмахивается, понимая — сейчас надо сосредоточиться на Олимпиаде. Выложиться на максимум, показать свой лучший результат, а там будь что будет. Главное — не дать слабину.       Неудивительно, что спасение он находит в тренировках. Во время забегов он почти не думает о том, что в любую секунду может потерять зрение, физические нагрузки прогоняют лишние переживания, оставляя только реальность. Он чувствует, как скользят лыжи, как холодный воздух щиплет лицо, как сокращаются мышцы. Шаг, ещё шаг, вдох и выдох. Даже когда в глазах всё опять размыто и больно, можно слушать, как бьётся сердце, как скрипит снег, и думать о золоте. О золоте, которое он обязан вырвать у того, в кого, оказывается, так легко влюбиться.       На гонку его всё-таки пускают — не могут не пустить. Классика, 15 километров, всей стране нужна победа. И только один лыжник может её дать.       Надвигающийся недуг Большунова тщательно скрывают от общественности, помогают, чем могут, и перед стартом как ни в чём не бывало желают ему удачи, будто бы не прибавляют при этом мысленно: «Надеюсь, ты не ослепнешь посреди трассы». Саша благодарен команде за понимание и веру в его силы, поэтому единственное, о чём он думает, стоя на линии старта, — подвести нельзя. Выиграть почти физически необходимо.       Лыжи легко скользят по снегу, тело работает идеально. Он безупречен. Быстрый шаг, разгон, вперёд, ещё дальше — и вот он уже первый, летит на встречу заснеженной трассе. Сейчас Саша по-настоящему счастлив. Он в своей стихии, он на своём месте, и никто не может его потеснить. Никто, даже Клебо, чьё шумное дыхание лыжник слышит совсем рядом. Йоханнес снова преследует, бежит или след в след, или по соседней лыжне, и этим странно привычным чувством близости норвежца Большунов тоже готов упиваться. Это уже как воздух, без этого никуда.       Спуск, подъём, снова спуск, и снова подъём. Где-то через полчаса гонки Саша думает, что трасса немного сложнее, чем казалось поначалу. Понимает это, видимо, и Йоханнес — норвежец отстаёт, то ли решив приберечь силы, то ли просто не устояв перед бешеным темпом. Краем глаза Большунов видит опасно близкого Нисканена, но лишь сильнее сжимает зубы и бежит дальше. Толчок, ещё сильнее, ещё — он должен урвать золото, должен прийти первым несмотря ни на что.       Проходят ещё какие-то пять минут борьбы, и фин ровняется с Сашей. В груди горит так, что, кажется, на ней можно яичницу жарить, и лыжник впервые с момента начала забега думает о том, как же хочется пить. На очередном подъёме он даже пропускает Нисканена вперёд, но тут же догоняет снова. Уступать золото он точно не собирается.       Когда впереди он видит знакомую красную куртку, становится немного легче. Удивительный человеческий мозг, думает Саша, силы прибавляются даже не от воды, а от мыслей о ней. Он меняет лыжню, чтобы было удобнее схватить бутылку, и еле заметно сбавляет темп — совсем чуть-чуть, на одну десятую, просто чтобы не промахнуться.       Кто-то (Саша даже не успевает разобрать лица) протягивает воду, и Большунов уже заносит руку, чтобы её взять, как вдруг понимает, что бутылки он, в общем-то, и не видит. Он знает — она близко, у самого носа, но видит он лишь размытое пятно. Пятно так пятно, думает лыжник, главное — крепко схватить. Но в следующую секунду что-то пластмассовое отскакивает от его пальцев и летит куда-то вбок. Упустил — понимает Саша. Твою ж мать. Как же хочется пить.       Спуск встречает его потоком холодного воздуха, бьющим в лицо. Он складывает палки, отталкивается ногой и краем глаза видит Нисканена — фин летит рядом, не отставая. Нужно обогнать, обогнать во что бы то ни стало. Саша делает рывок, толкаясь руками, и упрямое, окаменевшее от усталости тело с трудом поддаётся.       Трасса расплывается постепенно, так что Большунов понимает это не сразу. Он гонит, прилагая все силы, что у него остались, и только когда синий финский комбинезон остаётся сбоку, лыжник вдруг осознаёт, что не видит соперника. Периферийное зрение больше не улавливает Нисканена — один лишь зыбкий силуэт, движущийся где-то рядом.       Ещё пара мгновений — и глаза окончательно заливает мутным. Саша в отчаянии смаргивает, пытаясь прогнать слепоту. Только не это. Только не сейчас.       Пожалуйста, не сейчас.       Молниеносным, отточенным движением Большунов заносит руку, чтобы протереть очки, — он ещё надеется, что всё дело в них. Вдруг откуда-то сбоку он слышит крик. Громкий, разъярённый, на непонятном языке. Секунда — и что-то сильное, твёрдое ударяется прямо о его тело. Саша понимает слишком поздно — Нисканен.       Удар приходится на правый бок, который как раз не зафиксирован палкой. Саша наклоняется влево, упирается ногой, пытаясь поймать баланс, но хорошо смазанные лыжи проскальзывают по земле, не задерживаясь, и Большунов, отчаянно взмахнув руками, падает, падает прямо на снег. Его холод прошибает сквозь перчатки. Нисканен проносится мимо.       Саша поднимается на ноги не дольше трёх секунд, но ему кажется, что проходит целая вечность. Он вскакивает и сразу же бросается дальше в бой, с ужасом думая о пропущенном вперёд фине. И только тут понимает, что трассу он просто не видит.       Бело, пусто, размыто. По бокам что-то расположено — Саша знает, что это ограждения и камеры, но не видит их. Бледное синеватое пятно маячит перед глазами, ускользая вперёд. Лыжник сглатывает, не давая подступающей к горлу панике овладеть головой и телом. Соберись — приказывает он себе. Будь лучшим. Будь чемпионом.       Но страх дерёт изнутри, невыносимо сильно. Большунов не может не думать о том, что не видит лыжню. Крутой ли следующий поворот? Долго ли до Нисканена? И куда вообще ехать? Он знает — нужно бежать дальше, просто бежать, и всё. Ставит ноги почти наугад, цепляется слепыми глазами за обрывки фигуры впереди, решив ориентироваться на неё, как на маяк, и изо всех сил держится, чтобы не сдаться. Вместо трассы — расплывчатая акварель снежной белизны. Он не видит ничего, даже собственные руки, держащие палки, кажутся ему непонятной карикатурой на реальность.       Сердце, обрываясь, скатывается куда-то в живот. Догнать, перегнать, забрать золото — Саша гонится за Нисканеном, как хищник за добычей, и часто-часто моргает, чтобы хоть как-то помочь слепым глазам. Проезжает отметку, но не слышит, что объявляет комментатор стадиона — в ушах только скрип снега и свист ветра, слившиеся в унисон. Он не замечает флажок, стоящий у края трассы, и нещадно его сбивает. Хотя бы не падает сам. Выдыхает, давит отчаяние, бежит дальше. Догнать. Перегнать. Забрать золото.       Не помня себя, не видя лыжни, Саша пересекает линию финиша почти одновременно с Нисканеном. Почти. Фин приходит первым. Большунов роняет палки и обессиленно падает на снег. Чувствует, как сердце стучит пулемётной очередью и как на глаза наворачиваются слёзы. Упустил — думает лыжник.       Упустил-упустил-упустил.       Он не знает, сколько уже лежит, и поворачивается в сторону трибун только после окрика тренера. Рядом падают и другие уставшие лыжники — нечёткие фигуры, отличить которые друг от друга у Большунова никак не получается. — Вставай, Сань, замёрзнешь, — Спицов останавливается рядом, — Ты молодец. У тебя серебро.       Саша поднимается на ноги, хватаясь за руку друга. Перед глазами — туман, плотная пелена. — Палки, — несвоим голосом просит Большунов. — Точняк, — Денис наклоняется, помогает сокоманднику, делая вид, что Саша просто забыл поднять собственной инвентарь.       Спицов доводит его до тренера, маскируя всё дружеским похлопыванием по плечу. Какой бред, думает Саша. Какой цирк. Сколько можно разыгрывать этот спектакль, обманывать болельщиков и самих себя? Он теряет зрение, с каждым днём всё сильнее, и скоро ослепнет совсем. Какое безумие. Какое уродство.       Какой позор. — Ничего, Сань, просто не повезло, — голос Бородавко звучит глухо, как из-под воды, — Он решил перестроиться, а ты его не заметил, вот и столкновение. Ничего страшного, бывает.       Саша ничего не отвечает. Нечего ему отвечать. Он обводит ничего не видящими глазами уже финишировавших лыжников и спрашивает вполголоса у снимающего лыжи Дениса: — А Клебо где? Я видел, он отстал.       Спицов переводит взгляд с площадки на сокомандника и улыбается одними губами. Что-то жалостливое, почти молящее проскальзывает в этой улыбке. — Вот же он, Сань. Со своими стоит.       Церемония награждения тянется мучительно долго. Большунов наклоняется, чтобы на него надели медаль, а когда им вручают инвентарь, он чуть не роняет свои палки, так что всё, о чём может думать Саша, стоя на второй ступени пьедестала, — поскорее бы это кончилось. Он не улыбается ни на одной из фотографий.       Стоящий в стороне Клебо зачем-то ждёт конца церемонии и внимательно, как бы раздумывая, смотрит на Большунова, но спешащий скрыться от чужих глаз Саша этого уже не видит.       Его прорывает сразу же, как только захлопывается дверь раздевалки. Он ревёт, ревёт отчаянно и громко, как ребёнок, и даже не пытается сдерживать рвущиеся из груди рыдания. Падает на скамейку, закрывает лицо руками и думает, что это конец.       Первым подходит Устюгов. Умудрённый опытом, он видит, что слова бесполезны, и поэтому только хлопает Сашу по плечу в знак поддержки. Подтягиваются и остальные. Они садятся рядом, пытаются заглянуть ему в глаза, говорят, что всё будет хорошо, что всё наладится и что нужно только найти в себе силы для признания. Они искренне хотят помочь, и Большунову правда жаль, что они тут бессильны. — Держись, Сань, — мягко, боясь задеть за живое, говорит Терентьев, — Я понимаю, как тебе тяжело. Понимаю… — Нихера ты не понимаешь! — вдруг огрызается Саша. Обида и злоба застилают ему сознание, — Вам не понять. Не понять, и слава богу. Вы не знаете, какого это, когда тебе тупо страшно, страшно каждую секунду своей ёбаной жизни. Я боюсь закрывать глаза, понимаете? Боюсь, что в один прекрасный момент закрою их, открою обратно и не пойму, что открыл. Просто, блять, разницы никакой не будет. И не надо говорить, что вы всё понимаете и что всё будет окей. Потому что не будет.       Конечно, ребята говорят дельные вещи — как только соулмейт узнает о любви, отмирающий орган чувств тут же придёт в норму. Наверное, когда природа задумывала эту хрень, она небезосновательно предполагала, что все нормальные люди будут сразу признаваться своим соулмейтам, тем самым не доводя до страшных последствий. Но они — не нормальные люди, они — Александр Большунов и Йоханнес Клебо. Охотники, догоняющие и убегающие друг от друга, непримиримые соперники, часто стоящие рядом, но никогда — вместе. И то, что они соулмейты, — чья-то очень тупая и очень серьёзная ошибка, огромный такой проёб, способный испортить им всё. Они никогда не сойдутся хотя бы просто потому, что дорога, выбранная ими однажды в детстве, развела их по разные стороны, и часто желание обогнать друг друга — единственное, что поддерживает их во время тяжёлых будней. А ещё у Саши вообще-то есть жена — правда, не соулмейт, да и положа руку на сердце, он никогда не испытывал к ней того, что испытывает к Клебо (теперь он это ясно видит), но всё-таки жена. И, наверное, это что-то да меняет.       Конечно, будь всё иначе, Большунов мог бы позволить себе выплеснуть чувства наружу. Он мог бы позволить себе схватить Йоханнеса за руку, затащить в номер, трахнуть или дать ему трахнуть себя. Он мог бы позволить себе ласкать и подставляться под ласки, смотреть в сапфирово-синие глаза и не бояться недосказанности. Но они — Александр Большунов и Йоханнес Клебо, и он никогда не позволит себе того, о чём так мечтает.       Нет, признаваться он точно не будет — это Саша решил как-то сразу. Не хватало ещё испортить карьеру и то немногое, что между ними есть — совместные гонки, эмоции, шум крови в ушах, фотографии после финиша… А потому единственное, что ему остаётся, — с жадностью и страхом ловить последние месяцы (а, может, даже и дни) зрячести, бороться с обстоятельствами и самим собой. В конце концов, когда-нибудь он действительно закроет глаза и не почувствует разницы. Нужно успеть урвать золото. Успеть стать лучшим.       В этом помогают тренировки. Когда вечером Саша, усталый и вымотанный за очередной насыщенный день Олимпиады, приходит к себе в номер, ему не до самокопаний. Ему хочется расслабиться и отдохнуть.       Он бросает тоскливый взгляд на упаковку линз, лежащую на прикроватной тумбочке. Они уже не справляются с постоянно усиливающейся слепотой, а, когда она отступает, и вовсе мешают, так что приходится останавливаться и снимать их одеревеневшими от холода пальцами.       Большунов ложится в постель и включает телефон. Он не признаётся в этом ни самому себе, ни кому-либо другому, но смотреть по вечерам видео с канала Клебо на ютубе уже стало чем-то вроде привычки. Вот он бубнит что-то непонятное, на норвежском, и Саша делает погромче, будто тихий звук — единственное, что мешает ему понять всё, что говорит Йоханнес. А вот он снимает свою тренировку, и Саша смотрит на аккуратные кубики пресса и бицепсы, выпирающие из-под тонкой кожи, блестящей от пота. Даже не замечая, что делает, Большунов ставит видео на паузу, чтобы лишнюю секунду полюбоваться линиями сильного подбородка и ключиц, и говорит сам себе, что ничего такого в этом нет. Ничего такого, думает он, а в следующую секунду чувствует, как пересохло в горле, и тяжело сглатывает. Пульс странно учащается при одном лишь взгляде на Йоханнеса. Вот его стройная крепкая фигура, обтянутая комбинезоном, вот руки, плечи, натруженные икры и упругие ягодицы — как же легко от всего этого воспламенеть. Как-то машинально, не задумываясь, он опускает руку под одеяло и кладёт на член. Проводит один раз, на пробу, и волна удовольствия окатывает всё тело приятной дрожью. Ещё раз, и ещё — вверх-вниз, вверх-вниз, и с каждым новым движением Саша говорит себе, что следующее — последнее. Он знает — надо остановиться, нельзя этого делать, но не выдерживает и стонет, с наслаждением представляя на себе чужие руки. Это ничего не значит, думает он. Ничего не значит, и совершенно всё равно, что он кончает, фантазируя о Йоханнесе Клебо, а в следующую же секунду до смерти стыдится того, что сделал.       Научиться отслеживать лыжню по потокам ветра и еле заметным ограждениям оказалось сложнее, чем он думал. Менять лыжи наощупь — тем более. Иногда приходится полагаться исключительно на собственную чуйку, но она бессильна, когда речь заходит о таких бытовых вещах, как дружеское рукопожатие или улыбка на камеру. Большунов тренируется, как оголтелый, ещё усерднее, чем раньше — теперь нужно выкладываться не на сто, а на двести процентов. Поэтому никто не удивляется, когда ему разрешают бежать и следующую гонку. Он заслужил этот шанс побороться.       Саша тяжело дышит, с наслаждением втягивая холодный воздух. Одним краем сознания он слушает Спицова, говорящего что-то о сложности трассы, другим — благодарит всех в мире богов за то, что на этот раз зрение не оставило его во время гонки. Он смог выложиться на максимум, не подвёл ребят, и вот они — олимпийские чемпионы, настоящая команда, идущая плечом к плечу.       А в десяти метрах от него стоит Клебо. Как и Саша, он пытается отдышаться после тяжёлой гонки, и с осторожностью поглядывает на «наглого русского». Иверсен что-то спрашивает, но ему приходится дважды повторить вопрос, чтобы достучаться до Йоханнеса. Тот не может оторвать взгляда от Большунова и думает, что, может, быть глухим лыжником и не так хреново, как быть слепым, но всё-таки тоже не очень.       Когда счастливые, беспорядочно смеющиеся и обнимающиеся с болельщиками русские уходят переодеваться, норвежец вдруг срывается с места и бросается их догонять. Он хватает Большунова за локоть и встречает удивлённый взгляд больших выразительных глаз. — I think, we have to talk, — говорит Йоханнес на выдохе, — It’s hard, but it’s necessary for both of us.       Сердце Саши, сжавшись, пропускает удар. — What? — переспрашивает Большунов и вдруг осознаёт, что понял всё, что сказал ему Клебо.