Ночной этюд

Николас Шерм был древним вампиром, похоронившим огромное количество своих врагов, иногда даже в собственном саду под корнями кровавых пионов. Ник был главой одной из древнейших семей, смотреть в глаза которому почти никто не решался. Он был умным, хитрым, устрашающим, с кучей живых и резвых потомков, что страдали клептоманией и нездоровой любовью к ближнему своему во всех смыслах. Почти бессмертным — и в секрете этого трюка он никому и никогда не признается. Прославленный Николас Шерм сейчас, блять, боялся остаться в собственном доме без посторонних людей. Он почти умоляюще провожал Грейс Кастильо — далеко не лучшую женщину, по правде — до выхода, силясь незаметно ухватить её за рукав рубашки и попросить остаться на ночь. Но это могло как спасти, так и значительно ухудшить его положение — чаша иллюзорных весов почему-то беспощадно клонилась ко второму варианту. Когда за последней гостьей банкета оглушительно громко хлопнули ворота — ему, пожалуй, впервые настолько не хотелось завершать празднество — его сердце рухнуло вниз, кажется, пробив все полы, достигнув старых затопленных темниц, где теперь жило семейство акул-оборотней. Николас медленно поднимался по мраморной лестнице, трясущимися руками панически сжимая перила, пока призраки-служки тушили свечи и наводили порядок в гробовом безмолвии. Как добрался до комнаты и не упал в обморок в одной из тёмных галерей он не знает. Только нерешительно замирает перед комнатой, судорожно задерживает дыхание и медленно открывает дверь, чтобы увидеть... Пустоту. В спальне никого нет и это пугает его даже больше, чем если бы он встретился в зеркале — сейчас накрытом простынёй — с холодным взглядом супруги, развёрнутой к нему спиной в платье из плотной парчи бутылочного цвета. Ник нерешительно ступает на персидский ковёр с замысловатым узором уже босыми ногами — за грязь на этом произведении искусства ему вскроют глотку мгновенно и без жалости. Что-то в глубине души отчаянно кричит о том, что всё ловушка, безопасность мнима и им нужно стратегически давать по сьёбам прямо сейчас. Вампир заталкивает этот голос подальше и поглубже. Неспешно снимает дорогую рубашку — «Надеюсь, дети развлекли её достаточно, чтобы она была в приподнятом настроении или даже устала». Лязгает дорогой застёжкой на ремне — «Вот бы сегодня был не лучший день и она просто не пришла». Вешает штаны на спинку стула и остаётся полностью нагим — «Если бы только слуги отвлекли её делами поместья или Августус разбил что-нибудь в Старой башне». Тянется к пучку огненно-рыжих волос — чужие руки с нажимом проводят ногтями по запястьям, заставляя его вздрогнуть и пуская табун мурашек вниз по молочно-белой коже позвоночника. Она бесшумна: не слышно ни оборота ключа в замке, ни стука каблуков, ни шороха юбки, ни звона украшений в волосах — настоящий охотник. Николас тяжело сглатывает, чувствуя как холодные ладони ложатся ему на плечи. Он более никак не ощущает её присутствия, разве что едва заметное движение воздуха в районе шеи сообщает о нахождении сзади второго вампира. Оливия несколько ниже. Оливия по-блядски сильнее. — Ники, — зовёт она, игриво растягивая последнюю гласную. — Я так рада, что ты помнишь о подарках, которые я приготовила для тебя. Но сначала, — Виви прикусывает кожу чуть ниже холки и отстраняется, давая ему возможность вдохнуть и выдохнуть сквозь сведённые рёберные мышцы, — нам нужно приодеть такого прекрасного мужчину. Сзади слышится шорох ткани и скрип деревянных дверей шкафа — старший не оборачивается только благодаря чёткому осознанию, что позволения на это ему не давали. Потом всё замирает. Ник стоит в глухой плотной тишине и ждёт, и ждёт, и ждёт, и ждётждётждёт... Первое, что ощущает после подобного болезненного томления — холод мёртвой кожи на шее, обжигающие внутренности звук щелчка и перезвон колокольчика. Блять. Второе ощущение — морозный шёлк. Он постепенно, слой за слоем, окутывает кожу: ключицы, грудь, руки, спина, таз, ноги, задница, полувставший член — стекает вниз по телу, имитируя кровь, тоже глубокого бордового цвета, хотя разглядеть трудно. Пояс стягивает бока, и Николаса натурально потряхивает от всего происходящего. Оливия рычит, явственно довольная утыкается лбом ему между сведённых в судороге лопаток и толкает к постели. Подхватывает под коленкой, давит на поясницу, заставляет усесться на пятки среди мягких одеял — и член немного выпирает из-под гладких складок ткани. Она отходит от него, чтобы одним слитым движением стянуть с зеркала простынь, и возвращается, устраиваясь позади. Он любуется ей какие-то несколько мгновений, но всё равно не может оторваться — тяжёлая дорогая ткань, высокий хвост длинных волос, некоторая массивность и элегантность низкой фигуры, скрытая сила в длинных тонких руках. Звон золотых серёжек и мягкие босые шаги. — Смотри, — приказывает Виви, хватает за подбородок, вытаскивает из мыслей и заставляет встретиться с её льдистыми глазами в тёмном отражении. — Не отводи взгляд, любуйся своей красотой. Разве тебе не хочется увидеть, какое лицо у великого Николаса Шерма, когда он кончает от члена в своей заднице, м? «Великий Николас Шерм» бесстыдно скулит от жёсткой хватки, которая плавно стекает к горлу. Вторая рука скрывается в запахе на бедре и неспеша задирает юбку, разводя ноги в стороны, давая ему ощутить весь спектр эмоций от розовых полосок, проведённых на аметистовой коже ногтями. Колокольчик на шее звенит, когда он дёргается вслед за отодвинувшейся партнёршей, но та лишь звонко шлёпает его по заднице. На мгновение Ник в отражении остаётся совсем один — покрасневший, с ревущей в висках кровью и с тяжело поднимающейся грудью, блядским тёмным ошейником и в бордовом платье, которое, он готов поклясться, Виви сняла со свежего трупа. Ибо платье ей понравилось, а вот владелец — не очень. Оливия выныривает к его спине из непроглядной темноты, укладывает мягкий подбородок на плечо и мурлыкает довольно, когда старший дёргается от ощущения пальцев, мягко проникающих в анус. Младшая широко лижет его шею, как раз там, где должна биться сонная артерия, а Нику нос и горло закладывает запахом спелого персика. Кажется, это масло, но и от перекинутого к нему на грудь вороха шоколадно-карамельных волос тоже совершенно по-блядски несёт им. — Какая ты умница, — шепчут ему на ухо, внимательно следя за исполнением приказа «Смотреть», — ничего не ел на банкете, дожидался, готовился. Естественно, ему кусок в горло не лез от бурлящих внутри ожидания неизбежной пытки и животного ужаса перед силой значительно большей, чем его собственная. И Николас старательно не отводит взгляд, потому что отлично знает — лучше, и, главное, намного безопаснее, сделать всё, как говорит Виви. Когда-то он пробовал сопротивляться. Множество раз, на самом деле, поворачивал время вспять, теряясь во временных петлях, но каждая попытка заканчивалась одинаково плачевно — и вампир смирился. Принял неизбежность. На самом деле, иногда ему казалось, что Оливия — это та самая древняя чистокровная, дикая и безжалостная, свободная, обладающая огромной неоспоримой силой по праву рождения. А он сам — дурной молодняк, обращённый через несколько поколений, неосторожно возомнивший себя главным на континенте. И все эти годы его просто изящно наёбывали, ночами сгребая в маленькую кучку и придавливая к кровати. Мысли из головы выбивает третий палец и рычание в висок — Ник закрыл глаза. Пальцы внутри сгибают, разводят, надавливают на простату и массируют костяшками, вырывают из горла стон и чужие зубы сжимаются на изгибе плеча, потом под ошейником. Головка члена приятно-неприятно трётся о шёлк, пока Виви прикусывает выпирающий на шее позвонок, намекающе прижимая его узловатую ладонь к постели — ещё один приказ «Не касаться». Пальцы с хлюпом покидают анус, вместо них туда медленно проникает... что-то. Старший благодарит все высшие силы, что ему ничего не видно за складкой юбки, ибо такого зрелища его бедное сердце точно бы не выдержит. — Нравится игрушка? — шепчет Оливия, поглаживая по груди, каким-то чудом пролазя под плотные слои ткани. — М-мгм, — бессвязно выдаёт он, чувствуя как его плавно распирает изнутри. Когда Ник привыкает к размеру, судорожно дыша через нос, то в следующее же мгновение задыхается от стона, потому что вампирша прокручивает фаллос внутри и, очевидно, выросты на нём массируют стенки с клубочком нервов. Эти движения — поворот по оси, вперёд-назад, с чётко выверенной до миллиметра амплитудой — буквально вырывают из него дух и остатки самообладани — Смотри, — рычит Виви на ухо, подхватывает под подбородок и заставляет встретиться с её горящим взглядом через отражени Николас еле как фокусирует взгляд и колени разъезжаются в стороны. Залитый пятнами румянца от лицо до груди, расхрыстаный, искусанный, с почти развалившимся пучком, почти закатившимися глазами и выглядывающим из съехавшего разреза платья возбуждённым членом, звенящий этим ебаным колокольчиком на шее на каждом толчке и неспособный дышать из-за плотного персикового аромата. Блядина, а не великий вампир. Старший плотнее смеживает дрожащие ресницы, чтобы видеть и не видеть одновременно. Ловит голодный взгляд Оливии, её безумный оскал, удлинившие клыки в обрамлении пухлых губ — его жена довольна. Его жена. Господи, он каждый хуев раз забывает о том, что они поженились в прошлом столети Фаллос в последние несколько раз толкается особенно сильно, проезжается по простате, массирует выростами стенки, распирает изнутри. Мёртвая кровь вскипает в венах, невидимая лава обжигает внутренности, мышцы сводит от напряжения. Виви жёстко впивается ногтями в бедро и предплечье, медленно и сладостно — грёбанное зеркало — до крови прокусывает плечо, пьёт его кровь. И Николас захлёбывается стоном, сгибается, трясётся, безропотно прогибается под весом сверху, потому что, блять, это, это. — Пиздец, — шепчет старший, зарываясь лицом в простыни. Супруга смеётся где-то сверху.