Гладиатор

Кровь багровыми каплями впитывалась в грубую кору. Боль от разбитого кулака практически не ощущалась, затмеваемая смятением в душе. Точнее в том месте, где она должна была бы быть, будь он человеком. Гутта яростно взвыл. Он проклинал себя за проигрыш, но даже привычная звериная злость не могла подавить тихого голоса внутри. Голоса зеленоглазой девчонки, которую он должен был ненавидеть, как и всех остальных, но почему-то не получалось. Он еще несколько минут бездумно смотрел на окровавленные костяшки. Стиснув зубы, сын Анубиса сильно тряхнул головой и направился в лагерь. Он шел медленно, с трудом выравнивая дыхание, и пытался всеми силами выкинуть из мыслей яркие зеленые глаза.

***

Гутта незаметно проследил за избранным и его спутницами, но сейчас не мог сдвинуться с места. Избранный находился на грани. Она каменела среди алого поля, и маки своими кровавыми лепестками, казалось, вытягивали из нее саму жизнь. Гладиатор дернулся, но замер. Вмешаться сейчас, даже ради взбалмошной девчонки, означало лишь одно — предать своих отца и мать. Гутта продолжал наблюдать из тени деревьев, но, когда окаменение охватило половину хрупкого тела, что-то в центре груди непривычно и крайне болезненно сжалось. Зажмурившись, мужчина повернул голову к львице, которая еще не успела окончательно заснуть. «Я об этом сильно пожалею» успел подумать гладиатор, когда вынес львицу с поляны. Он с силой тряс полубессознательное животное. Его мать была занята разглядыванием души избранного, и не обращала внимание на происходящее вокруг, в этом Гутта был уверен. В его голове билась лишь надежда, что среди воинов света найдет тот, кто сможет снять проклятье смертоносной бабочки. Львица очнулась, оскалилась на него, но в следующий миг недоуменно приоткрыла рот. – Без тебя знаю, что не мне им помогать. – Раздраженно прошипел гладиатор. – Иди к своим и приведи белобрысую девчонку. Она умная, наверняка знает, как снять проклятие. – Дождавшись, когда львица скроется из виду, Гутта зажмурился. Старательно убеждая себя, что его не было и быть не могло на маковой поляне, гладиатор тяжелой походкой направился в лагерь.

***

– Кажется, люди называют это любовью. – Тихо, с непривычной робостью в голосе прошептал мужчина. – Глупость. Ты сын Анубиса, у тебя нет сердца, тебе не ведома любовь! – Мать безусловно была права, он понимал это, стоя на коленях перед статуей отца. Но что же тогда, демон подери, так сильно жжется там, где должна быть только холодная пустота. Гутта прикрыл глаза и тяжело сглотнул, пытаясь прогнать въевшийся под веки нежный образ. Вихрь ярких, цветных чувств разрывал холодную пустоту, наплевав на все попытки разума его уничтожить. Конидия принялась возносить молитвы Анубису, ее монотонные, полные силы и фанатизма слова вгрызались в рассудок, и вихрь чувств друг стал меркнуть. Гутта медленно распахнул веки, и его глаза сверкнули жестоким голубым огнем. Перед лицом отца он мысленно пообещал себе, что больше не даст спуску воинам света, даже если придется бороться против самого себя.

***

Песок скрипел на зубах, оседая желтой пылью на сандалиях. Пустыня, опасное место, где легко умереть без воды под палящим солнцем. Гутта был практически уверен, что тощий бегун отдаст душу где-нибудь в этих песках, с проткнутым бурдюком, и ему не придется соревноваться с зеленоглазой девушкой, имя которой он так и не узнал. Вернее, захоти он это сделать, то давно бы выяснил, но вдруг впервые в жизни Гутта испугался. Испугался что, если у его зеленоглазого чуда появится имя, он уже не сможет сопротивляться ее власти над ним. Горизонт был чист уже несколько часов, и взгляд гладиатора все чаще против воли срывался с линии песков. Один раз, всего один раз он не успел остановить движение собственных глаз, и взгляд коснулся черной копны вьющихся волос. Под светом обжигающего солнца те сверкали золотыми искорками в чернильной глубине. Так сверкаю звезды в ночном небе. Мужчине понадобилось бесконечно долгое мгновение, чтобы отвести глаза. Поняв, что задержал дыхание, Гутта с силой вогнал в легкие болезненный вздох, и как раз вовремя. Чертов бегун светлых почти сравнялся с толстяком из его команды, и гладиатор напрягся всем телом. Удивительно, но маленькая девчонка оказалась на редкость быстроногой. Пришлось бросить мешок и, поймав ее за шкирку, пригрозить кончиной, которую, мужчина уже знал, эта девчонка получит от кого угодно, но только не от него. Первый удар – резкий взгляд сверкающих изумрудов. Второй – тепло нежной, тонкой кожи под его грубыми пальцами. Девчонка вдруг открыла рот, и ее голос, такой нежный и мягкий, пробил все его щиты. Она говорила восхищенно, почти трепетно, а он, словно завороженный, слушал и слушал, не замечая ничего вокруг. Его пальцы ослабли сами. Резь в глазах от горстки песка была расплатой за мимолетную слабость, за искорку такой глупой веры. Но боль и слепота были лишь каплей в море, по сравнению с бурей в груди. Он с силой тер глаза, словно стараясь выдавить их из орбит. И вот теперь, продолжая бег под палящим солнцем, гладиатор сотрясался от ярости. Он был бы даже рад, если бы столь привычная темная злость была единственным чувством в груди, но нет, там в кипящей лаве ненависти, все ярче и ярче вспыхивало восхищение.

***

Мертвые не чувствуют. Мертвые не могут любить. Как слова заклятия повторял про себя Гутта, сгорбившись в одиночестве у яркого пламени костра. Длинные мозолистые пальцы с силой вцепились в белые пряди, оставляя на коже болезненные царапины. Хотелось кричать во все горло, но он прекрасно понимал, что все бесполезно. Воины света ведут с большим отрывом, и как бы ни кичилась его мать, он понимал, чувствовал, что жить ему осталось не долго и уж тем более не счастливо. И все это только потому, что на месте камня в груди что-то все время горело и сжималось при взгляде в зелень хитрых, но чистых глаз. В памяти все время крутились краткие мгновение: кусочек ее тоги в лагере белых, мелькнувший за конями черный локон, звонкий смех над нелепой шуткой трижды проклятого избранного. Гутта с силой зажмурился, не давая волю более красочным воспоминаниям, но все равно под веки просочилось ее лицо, ее улыбка другим, ее глаза…  Мирина осторожно скосила глаза в сторону одинокого костра, за которым сидел высокий, беловолосый гладиатор. Спутник Катилио, самый страшный и опасный соперник воинов солнца. Но отчего-то мысли об этом порождении тьмы впервые не пугали девушку. Он, машина для убийства, промахнулся на охоте, что уже было странно. Мамми после случая в садах Семирамиды больше не рычала в его сторону. По взгляду умных львиных глаз, Мирина догадалась, что своим спасением в маковой ловушке она обязана не только белокурой сопернице. Даже там, в пустыне, где он пригрозил ее убить, девушка не услышала в его голосе привычной шипящей злости. И в жутких льдистых глазах она впервые не увидела ни ненависти, ни угрозы. Было что-то не так в этом человеке, хотя другие называли его не иначе как нежитью. Как будто даже в абсолютной тьме создания Анубиса царствовал не только полный мрак. Воспоминания яркими картинками рисовали жестокость и кровь в схватках с этим гладиатором. Руки подрагивали, и Мирина сама себе не могла объяснить, зачем поднялась от костра Али.  Незаметно обойдя лагерь, она осторожно приблизилась к одинокому костру, глядя в широкую белую спину. – Гутта… – Тихо позвала девушка, но мужчина даже не вздрогнул, видимо глубоко уйдя в свои мысли. С трудом вдохнув, Мирина вдруг осторожно положила руку на непокрытое броней плечо. Резко обернувшись и схватив невидимого нападающего, Гутта перевернул через себя тонкое тело, и приставил к горлу визитера обоюдно острый клинок. Туманная пелена мыслей спала с глаз, и Гутта встретился с до боли знакомым, испуганным взглядом. Мужчина перевел взгляд на свои руки и с резким вздохом разжал пальцы. Что-то болезненно сжалось в груди, когда девушка потерла запястья. Гладиатор опустил обе руки, показывая, что не причинит ей вреда. На мгновение в его глазах мелькнула смесь удивления и вины, чувства, которых он даже назвать не мог, но заметить их было не кому. Сын Анубиса нахмурился. – Уходи, нечего тебе здесь делать. – Тихо и угрюмо проговорил мужчина, но внутри все протестующе сжалось, сопротивлялось решению прогнать девушку. – Я знаю. – Вопреки логике, здравому смыслу и сказанным словам, Мирина опустилась на траву рядом с жутким гладиатором и принялась разглядывать огонь. В тишине, нарушаемой далеким смехом и музыкой, два силуэта у костра выглядели неправильно и неуместно: один — большой, грубый, с острыми очертаниями контуров, а другой — маленький, мягкий и словно объятый невидимым светом. Они оба это понимали, но почему-то ни один не решался встать и уйти. – Ты такой странный. – Вдруг нарушила тишину Мирина. Гутта едва заметно вздрогнул.  – Жестоко борешься со всеми, но выпускаешь победу из рук, когда сталкиваешься со мной. – Он знал, что девушка права, но признать столь очевидную вещь оказалось для порождения зла слишком тяжело. Внутри поднял голову привычный гнев, сопротивляясь каждому ее слову, но внезапно пламя ярости погасло так же быстро, как зажглось. – Уйди, сгинь, пропади ты уже наконец. Из-за тебя все идет крахом! – Вцепившись в волосы, тихо, но с таким надрывом прорычал Гутта, что Мирина вдруг прочувствовала всю ту боль и отчаяние, которые испытывал гладиатор. Мужчина сгорбился, опустил голову, будто пытаясь отгородить от нее. – Даже если я сейчас уйду, легче тебе не станет. – Так же тихо вторила в ответ девушка. Гутта резко вскинул голову. В пораженный взгляд бешено метался по ее лицу. Он никак не мог осознать, что она еще здесь, что не убежала прочь от его рыка. – Никак не пойму, кто же ты такой. – Я, сын Анубиса, порождение самой страшной тьмы. – Тихо выдохнул гладиатор. Не зная зачем и почему продолжает с ней разговаривать, Гутта почувствовал, как шок отступает, и ему вдруг стало легче от того, что она не убежала прочь. Легче и…теплее. – Это не так. – Заметив недобрый блеск в засветившихся голубым глазах, Мирина тут же исправилась. – Это не совсем так. Будь ты такой бездушной тьмой, как говоришь, ты бы убил меня еще там, на охоте. – Гутта глубоко задумался. Как бы тяжело ему не было это принимать, но девчонка была права. Он должен был, как бездушное животное, убить ее в самом начале, когда она первый раз встала на его пути, но не убил. А уж про то, что он сотворил на маковом поле, вспоминать и вовсе не хотелось. Руки сами сжались в кулаки, кожа натянулась на костяшках. – Я не человек, у меня нет сердца. – Последний аргумент, взятый из слов матери, похоже не разубедил нахалку. Поднявшись с травы, девушка присела перед ним на колени и нагло приложила маленькую ладонь прямо к центру его груди. Гутта чуть не задохнулся. Грудь затопил жар. Чувства. Чуства, в диком водовороте которых он сумел различить лишь то самое, горячее и мягкое, что преследовало его, когда эта девушка была рядом. Дыхание замерло, и время, казалось, остановилось. – Кто сказал тебе такую чушь? – Вдруг уверено заявила девушка, ощущая под пальцами как быстро-быстро колотится большое, горячее и, она была в этом уверена, человеческое сердце. – Ну вот же, слушай, бьется. – Отрывисто проговорила Мирина, сердце которой вдруг заколотилось сильнее, когда глаза встретились с льдистыми омутами. Неверяще положив руку туда, где только что была ладошка девушки, Гутта несколько мгновений ничего не ощущал, словно нырнул под воду. Но затем там, где никогда не чувствовалось никакого движения, он ощутил частые, сильные удары. – Ты не чудовище. – Твердость в голосе и решимость во взгляде соратницы света вкупе с собственным бьющимся сердцем поразили гладиатора. В голове стоял гул, и Гутта мог лишь открывал и закрывал рот, не в силах что-либо сказать. – Мирина, Мирина… – Донеслись голоса со стороны лагеря белых. Девушка, скомкано попрощавшись, побежала к своим. Дрожь от пережитого страха, наконец, проявила себя, и Мирина едва нашла силы не упасть до того, как оказалась на жесткой подстилке в женской палатке. А Гутта сидел у костра, прокручивая в памяти имя «Мирина». Почему-то он никак не мог произнести его вслух. Казалось, стоит голосу озвучить это сочетание, и он испачкает ее, замарает в собственной тьме. Рука сама схватила бурдюк с крепким вином, и жидкость обожгла горло.

***

Деревья, вырванные с корнем, летали по небольшой поляне, падая, и создавая вокруг жуткий грохот. Он отошел достаточно далеко от лагеря, чтобы его рева не услышали лишние уши. С каждым днем зеленоглазая девчонка проникала все глубже и глубже под кожу, но сегодня ее яд попал в кровь, окончательно погребая под собой последние попытки быть совершенным оружием зла. Гутта повалил уже больше десятка деревьев, но ни усталость, ни многочисленные занозы в руках не помогали переключить мысли и выдавить из-под век озорные глаза. – Дитя Анубиса и его жрицы. Сколько в тебе силы, и как бездарно ты ее тратишь. – Голос, донесшийся из-за спины, мужской и слегка хрипловатый, заставил гладиатора опустить руки, предотвращая полет очередного вырванного дерева. Резко обернувшись, Гутта почти не удивился, увидев человека в белом хитоне и золотой маске. Тьма перед глаза стала гуще, словно призывая немедленно расправиться с главным врагом матери, что так опрометчиво появился перед ним в полном одиночестве. Но, подняв руку, мужчина тут же остановился. Что-то не давало ему причинить вред жрецу, и это нечто имело вовсе не магический характер. Он просто не хотел, впервые с момента пробуждения Гутта не жаждал крови, не хотел убивать. В бессилии опустившись на землю, гладиатор сжал руками голову, упорно продолжая искать в себе привычные тьму и ярость. – Уходи от сюда светлый, пока можешь. – Тихо и беззлобно прошептал Гутта, но, как и ранее зеленоглазая девчонка, жрец никуда не делся, напротив, сделал несколько шагов в его сторону. – Разве ты не хочешь задать мне вопрос? – Гутта мог поклясться, что бровь жреца под маской изогнулась в ожидании его ответа, а вопрос у него действительно был. Вот только слова застряли в горле, не желая обретать звук. С трудом сглотнув, Гутта раскрыл пересохшие губы: – Скажи мне, тот кто прибывает во свете, я создан только лишь из тьмы? – Решившись, спросил Гутта, подняв голову. Он удивленно приподнял бровь, когда увидел, что жрец стоял от него в каких-то трех шагах. – Поднимись и прислушайся к себе. – Как только гладиатор встал с земли, от жреца полился яркий, почти ослепляющий свет. Гладиатор зажмурился, ожидая жжения. Однако Гутта не почувствовал ни боли, ни злости, которые всегда ощущал в присутствии этого человека. Да, ему было не приятно, свет слепил глаза и щипал кожу, но в целом, он терпимо перенес это испытание. – Ты почувствовал боль, желание спрятаться? – Голос жреца мягко проник в сознание, заставляя мужчину открыть глаза. – Нет. – Удивление все же прорвалось в спокойный, холодный голос, но ответ был предельно честным. – Вот и ответ на твой вопрос. Мирина сказала тебе правду, ты не чудовище. – Гутта, в тайне надеялся и боялся услышать этот ответ. Вся его предыдущая жизнь, все устои, принципы, стремление, рухнули, превратились в пыль, и он остался стоять среди этих руин. – Теперь ты не знаешь, что тебе делать? – Точно уловив смятение гладиатора, спокойно, и даже мягко спросил жрец. Гутта помотал головой, показывая, что действительно не знает, куда идти дальше. – Что же, я не стану навязывать тебе пути, которые сам считаю правильными, это было бы не справедливо. Ты создан тьмой, но, по какой-то причине, разумен и не лишен света человечности. Подумай над тем, что для тебя теперь стало важным. Чего ты сам, слышишь, сам, а не твоя мать, желаешь добиться. Когда ты это поймешь, я появлюсь, и мы вместе подумаем, что делать дальше. – Признаться, Гутта ожидал, что сейчас ему начнут читать проповеди о силе света и добра. Но жрец поступил намного мудрее и как показалось гладиатору, милостивее, чем его собственная мать, которая, лишь услышав от сына «неправильные» слова, тут же поставила его на место. Чего же он хотел теперь? Для себя? Власти над руинами и армией зомби, которую навязывала мать он точно не желал. Но что же тогда? Походив немного по теперь опустевшей поляне, Гутта вдруг замер. Со всей ясностью он понял, что желал лишь одного — взаимности зеленоглазой девушки. Любовь Мирины. Желание сформировалось так быстро и четко, что это покоробило мужчину, но за ним сразу пришло и горькое осознание. Любовь, в отличии от страха, привить невозможно, она должна зародиться сама. Девушка вилась вокруг избранного, и у него, Гутты, не было ни малейшего шанса. Непривычный ком в груди, который называю сердцем, сжался так, что захотелось выдрать его с корнями. Ударив кулаком в ствол поваленного дерева, гладиатор медленно сел, опустив голову на сложенные руки. На его пути вновь встал избранный. Мужчина до треска сжал кору дерева. На этот раз Гутта понимал, что смерть мальчишки не принесет ему ни пользы, ни радости, ибо в этом случае горькие слезы будут проливать его драгоценные зеленые глаза.

***

Осмотрев выбывших из турнира воинов, Гутта быстро потерял к ним интерес. Взгляд коснулся довольной морды Катилио, и гладиатор отвернулся от толпы. Он искал глазами золотую маску, но жрец появился только поздно вечером, когда основная масса народа уже мирно спала в городе, оберегаемом огнем Митры. – Вижу, ты нашел ответ. Чего же желает твое сердце? – Спросил человек в белых одеждах, появившийся недалеко от дома, где разместилась команда черных. Гладиатор фыркнул. Заведя жреца в переулок, подальше от любопытных глаз, Гутта тихо заговорил: – Я хочу, чтобы Мирина осталась в живых после этого турнира, чтобы она была в безопасности. – Не сказать, что ответ гладиатора сильно удивил жреца Митры, однако тот все же ожидал более радикальных поползновений в сторону упомянутой девушки. Гутта на мгновение опустил голову, и поднял на жреца взгляд. В льдистых глазах было столько отчаянной решимости, что Иллиодоро непроизвольно отступил. – Взамен я готов помочь вам победить. – Жрец прекрасно знал, что последний бой в Риме подразумевает битву на смерть меж двумя оставшимися командами, и что в первую очередь под удар попадет молодежь. Обратив внимание на тяжелое, учащенное дыхание, на сжатые в кулаки мощные руки, Нинурта кожей почувствовал страх гладиатора. – Что же, твое желание вполне осуществимо. Ради этой цели мы поступим так. Ты останешься в команде Катилио. Не перебивай, – увидев, что гладиатор уже открыл рот, чтобы возразить, поднял руку жрец, – ты останешься и будешь, по мере возможности, предотвращать попытки Катилио помешать воинам света. Но делать это ты должен незаметно, чтобы тебя не вычислили до финального испытания. В Риме, в Колизее ты возьмешь на себя близнецов и Мирину, парни незаметно перейдут к другим соперникам, а ты оттеснишь Мирину к стене и прикроешь до тех пор, пока не будет закончен бой. – Но что если Катилио все-таки победит? – В целом план жреца ему понравился, если бы не одно это «но». – Без твоей помощи он не справиться. Помни, он побеждал благодаря жульничеству и хитрости, теперь же мы ему в этом помешаем. Главное, чтобы избранный не сдался. – Гутта прекрасно понимал, о чем недоговаривает жрец, впрочем, ему и не нужно было озвучивать, что в случае победы света, его мать погибнет, а отец надолго лишиться своего могущества. Но выбор был уже сделан, осталось лишь воплотить план в жизнь. Однако перед завтрашним состязанием ему предстояло еще кое-что сделать. Пробраться мимо охраны белых было не сложно. Старый шут уснул на посту, а два близнеца были так увлечены разглядыванием звезд, что не заметили большую тень, мелькнувшую в дверном проеме. Гутта приходилось пригибаться, чтобы не задеть головой балки потолка на втором этаже, и гладиатор в который раз посетовал на свой высокий рост. Найти комнату Мирины оказалось не сложно. Его словно что-то тянуло в нужном направлении, и он без труда проник в незапертую дверь. Сначала взгляд упал на кровать, стоявшую ближе ко входу, но заметив пряди светлых волос, Гутта быстро потерял интерес и направился ко второй кровати. Комната была маленькая, поэтому в ней спало лишь две девушки, и вторая оказалась именно она. Мирина. Гутта застыл на несколько мгновений, любуясь лучами луны, запутавшимися в смоляных волосах, похожих на огромную россыпь черных опалов. Ее локоны резко контрастирующих с удивительной белизной тонкой кожи. Взгляд медленно скользил по лбу, изящным бровям, которые хмурились во сне, по закрытым большим глазам, тонкому носу. С трудом оторвавшись от девушки, гладиатор тяжело вздохнул и непроизвольно отступил. В руке невесом покоился его подарок, но на мгновение мужчине показалось, что даже его золото не достойно коснуться ее кожи. Но что-то внутри сжалось, не дав ему отступить. Гладиатор осторожно положил рядом с подушкой золотой браслет, тонкой ювелирной работы, украшенный россыпью чистейших изумрудов, так похожих на завораживающую зелень ее глаз. Не дав себе больше ни мгновения полюбоваться девушкой, Гутта стремительно вышел из комнаты.

***

Гутта видел, как Катилио хитростью заставил капитана команды белых выронить молот, и скрипнул зубами. Следующим должен был идти гладиатор с трезубцем, но Гутта незаметно подрезал ремни его сандалий, и произошла заминка, когда Катилио подбежал к ним для передачи эстафеты. – Я пойду, а вы найдите ему другую обувь. – В момент замешательства никто не посмел ослушаться сына Анубиса, и Гутта побежал вперед. Он взобрался очень быстро, как и положено было сверхъестественному существу, и как только кол оказался прочно вбит, начал нарочито медленно спускаться. Заметив, что белый все еще не вбил свой прицеп, Гутта остановился всего на мгновение и, под пораженный взгляд Друдо, незаметно передал ему запасной молот. С высоты было ничего не разобрать, и этот неожиданный маневр никто не заметил. Мальчишка очень долго мялся на вершине статуи, и гладиатор и сам не заметил, как разорвал стяг черных на штандарте рядом, когда к вершине, помимо трезубценосца стала приближаться страшная буря. Однако успокаивало то, что Мирина, как и обещал жрец, находилась на земле, в относительной, но все же безопасности. Когда Коллос рухнул, похоронив под собой половину города, гладиатор разгреб львиную долю руин, но к его облегчению, Мирина оказалась цела и невредима, благодаря рыжей женщине и тому недоразумению, похожему на шута. Гутта не подошел, когда к девушке подбежал избранный, не бросил на нее даже лишний взгляд. Незаметно кивнув жрицу, гладиатор вернулся в лагерь черных, с каждым шагом запрещая себе оборачиваться. Теперь от Рима их отделяло всего одно путешествие, и Гутта впервые в жизни молился светлым богам, чтобы оно прошло для всех благополучно.

***

Шторм прибил их корабль в таинственному острову, окутанному туманом, от которого, Мирина это чувствовала, не приходилось ждать ничего хорошего. Али и Марк вновь удрали из-под пригляда, но ей отчего-то не хотелось следовать за ними. Девушка стояла на палубе и задумчиво теребила тонкий золотой браслет. Впервые в жизни на ней было столь дорогое украшение, не украденное, а подаренное, она не сомневалась, от чистого сердца, ибо даритель не попросил ничего взамен. Она долго гадала, кто бы это мог быть. Друзей она быстро вывела из кандидатов, ибо у них не было ни средств, ни возможности что-либо ей дарить, а особенно такую дорогую вещь. Благородные господа, на внимание которых она когда-то тайно рассчитывала, отправляясь в это опасное путешествие не спешили предлагать руку и сердце. Среди гладиаторов она не заметила к своей персоне особого интереса, разве что… Гутта. В голове не клеился образ агрессивного, жутковатого гладиатора и бескорыстного человека с тонким вкусом. Туман становился все гуще, пробираясь в мысли, окутывая все вокруг дымкой сна. Однако, почти уснув, Мирина почувствовала, как запястье лизнуло мягким пламенем. Колдовской сон как рукой сняло. Резко встрепенувшись, Мирина несколько мгновений крутила головой по сторонам, и, заметив, как остальные медленно засыпают, на несколько секунд поддалась панике, а затем стала быстро бегать от одного соратника к другому, периодически вырывая их из лап вечного сна. Друдо, Али и Марк были в отчаянии, они выбрались из царства мёртвых, но по пути обронили слезы из реки, и теперь не знали, как им спасти друзей и выбраться с острова. Какого же было их удивление, когда они заметили на корабле не мертвую тишину, а суету и шум. Позже выяснилось, что шум и гам подняла Мирина, и дабы команда снова не уснула, раздала им все, что было способно издавать громкие звуки. На вопрос же, как ей удалось не поддаться чарам проклятого тумана, девушка лишь загадочно улыбалась и спрятала руки за спину. Мягкое, теплое чувство свернулось под сердцем при воспоминании и суровом, но уже не страшном для нее гладиаторе.

***

Прибытие воинов света в Рим стало неприятным сюрпризом для команды черных, надеявшихся, что те сгинули в море, и очень радостным известием для одного беловолосого гладиатора. В последние пару дней Гутта места себе не находил от беспокойства, в нем настолько возобладали человеческие эмоции, что даже мать, вызвавшая его к себе, похоже, начала что-то подозревать. Он стоял на пирсе целыми днями и даже ночью, ломая глаза о бескрайний горизонт моря. Но мужчина и представить себе не мог, что будет так радоваться тому, что кто-то избежал гибели. Когда на берег сошла вся команда белых, и он увидел в толпе до боли знакомую чёрную макушку, гладиатор вздохнул так, словно последние пару дней находился глубоко под водой. Она была жива, была здесь, совсем рядом, и этого уже было достаточно, чтобы огромные тиски выпустили его сердце, о наличии которого до недавнего времени он и вовсе не подозревал. Осталось последнее испытание — бой в Колизее.

***

Все пошло не по плану, собственно Гутта изначально сомневался в том, что какой-бы то ни было план вообще сработает в такой мясорубке. Видимо мать все же поняла, что он ее предал и предупредила Катилио. На него нападали черные со всех сторон, а белые напротив, пытались оттянуть от него воинов Катилио. Даже ему, полубогу, было не справиться со всей той массой, что на него навалилась. Мирину он постоянно держал в поле зрения, но, когда сзади пришелся сильный удар по голове, в глазах потемнело, и он отключился. С трудом открыв глаза, Гутта успел увидеть, как Катилио занес меч над лежащими на земле принцем и избранным, и как маленькой смазанной тенью наперерез ему метнулась Мирина. В глазах снова потемнело, но теперь уже от страха за ее жизни. Он не знал, где взял силы, не понимал, как смог поднять руку, но за мгновение до того, как меч вошел в белую грудь, в шею Катилио вонзился сюрикен. В то же мгновение небеса разразились светом, и мрак вокруг, который, казалось, засасывает в себя мир, отступил. Его отец и мать проиграли, а он? Разве он что-то выиграл? Пока разум окончательно не в пал в забытье, Гутта понял, что да. Он выиграл полный нежности и волнения взгляд зеленых глаз, и этот взгляд стоил целого мира.